Русалка
Шрифт:
— Не верь, — дошел до него откуда-то призрачный шепот. И ему неожиданно показалось, что Ууламетс вообще не озабочен безопасностью Петра, если только его смерть сможет спасти жизнь Ивешки.
— Подумай о себе, — шептал все тот же голос. — Спасайся сам. Слишком поздно думать о ком-то еще…
Он в какой-то миг ухватил очертания Ууламетса впереди себя и пошел прямо через заросли терна, раскинувшиеся среди высоких деревьев.
Старик стоял в их тени.
— Ты умрешь, — продолжали предупреждать голоса. — Вернись назад, не вздумай идти дальше.
Саша преодолел последние кусты и приблизился к нему. Ууламетс
Вода, подумал Саша, глядя на окружавшие это место деревья. Небесный Отец, уж не ушла ли она в воду.
— Петр! — закричал он…
Но в ответ только призрак ответил ему, едва слышно, в самое ухо:
— Не верь ей…
Обе его ноги одновременно попали в воду, и рваный сапог немедленно оказался полон. Если бы эта вода была хотя бы к северу от Киева, Петр Ильич, разумеется не свалился бы в нее, а, скорее всего, вошел сам. Но в каком месте была эта, он не имел ни малейшего понятия.
Но теперь призраки оставили его в покое, что могло произойти благодаря дневному свету: он очень надеялся, что это именно так, и продолжил свой путь вдоль ручья с возрастающей уверенностью, что она должна была следовать в том же направлении.
Он не потерял рассудок, и отчетливо сознавал, что оказался в беде, без вещей, которые так опрометчиво оставил, и все и меньше был уверен в том, что знает дорогу назад, туда, где оставались Саша и старик, но имел полную уверенность в том, что Ивешка направилась прямо к Черневогу.
Одна.
После чего…
После чего, учитывая наличие Черневога, удерживающего ее залог, учитывая и то, что они сами заблудились в этом проклятом лесу, нельзя было уже и помышлять о спасении любого из них, коль скоро дело дошло до открытого столкновения колдовских сил в форме, которую больше всего предпочитает их враг, которому, может быть, помог даже сам Петр, да еще при содействии водяного и Бог знает кого еще.
Дела начали оборачиваться все хуже и хуже для Ууламетса и с каждым промахом Петр все больше и больше чувствовал неудобство в его обществе, хотя и надеялся, что старик, по крайней мере, имел некоторый запас сил, хотя бы для того, чтобы защитить самого себя и Сашу, если считать что Саша находился всегда рядом с ним и во всем помогал ему. В то время такой обычный человек, как он сам…
Петр начал бы чего доброго очень жалеть себя, если бы продолжал и дальше думать подобным образом, очень жалеть себя и чувствовать зло и обиду по отношению к Илье Ууламетсу. Но в его симпатиях и антипатиях было слишком много своенравия и глупости, чтобы он мог тратить время на досаду и раздражение. Приняв угрюмый и мрачный вид, он убеждал сам себя, что, возможно, это будет очень импонировать колдунам, и ему вообще следует отказаться от чувства юмора, но самому это очень не нравилось, несмотря на то, что он всегда чувствовал комок в горле, когда думал про мальчика, и когда часто представлял себе, что лучше всего, если бы он расстался со всем этим раз и навсегда.
Он подумал о том, чтобы вернуться, сразу же, как только потерпел неудачу в попытках вернуть Ивешку назад. Но потом вспомнил об отношениях со стариком и решил, что тот еще никому не принес добра, и если старик и будет искать
Итак, он обладал своим собственным волшебством, которое представляло нечто, возможно еще незнакомое Черневогу, и нечто такое, чего, он сомневался, может избежать даже сама Ивешка, если только он сможет сохранить свой разум в этом месте: он должен либо сохранить его, либо потерять…
… потерять то, в чем до самого последнего момента ошибался, подменяя это золотом и сказочными местами: одной частью этого был тот самый мальчик, оставшийся там, а другой — давным-давно умершая дочь Ууламетса. Он мог их потерять, подумал он, но он не мог оставить их Черневогу.
Во всяком случае, до тех пор, пока он мог что-то делать. Несмотря на плохую подготовку к такому походу, у него был меч, Бог свидетель, что не было никакого недостатка в питьевой воде, и, к тому же, он научился, как устроить себе теплый ночлег в лесу и отыскать там же хоть какую-то пищу, чтобы быть в состоянии продолжать свой путь.
Черневог должен был обеспокоить колдунов. Может быть, водяной сообщил ему, что их слабое место и заключалось именно в присутствии среди них самого обычного человека. А поскольку оба, и Саша и Ууламетс, клялись, что он вообще не податлив к колдовству, то, согласно сашиным соображениям, удар должен быть нанесен прямо туда, где было самое слабое место…
А именно, Петр Ильич Кочевиков.
Вот так должны были бы развиваться события по представлениям Петра, которым в немалой степени помогали его воспоминания о мальчике, во всяком случае его обещания, что Саша никогда не хотел держать зла на него, и что именно Саша в этот самый момент, напрягая свою волю, желает изо всех сил вернуть его обратно…
Желает ли?
Петр подумал об этом и тут же захотел почувствовать это, словно в ощущениях и был заключен весь смысл его переживаний: он, на самом деле, хотел почувствовать на себе сашину волю, даже если бы это и могло как-то повредить ему. Это было бы гораздо лучше, чем досаждать самому себе мыслями о том, что Саша все еще зол на него.
Разумеется нет, убеждал он сам себя. Саша не должен быть зол на него, во всяком случае не до такой степени. И тогда он, охваченный этой беспокойной мыслью, постарался прочувствовать каждый отклик в своем сердце, пытаясь отыскать среди них то единственное волнение, которое могло быть навязано ему колдовской волей. Но он не отыскал внутри себя никаких противоречий, которые так или иначе касались бы его собственного спасения, которое должно было быть сашиной наипервейшей заботой.
Может быть, колдовство Ивешки брало над ним верх, и поэтому Саша просто-напросто не мог пробиться через него. Но кроме этого, были и многие другие ответы, один из которых особенно беспокоил его так, что едва ли не вынуждал повернуть назад и броситься на поиски мальчика.
Нет, сказал он себе, нет, нет и нет, хотя бы по тем причинам, которые занесли его в эту даль. Он уже успел узнать многое насчет колдунов, и даже насчет Саши, что человек, который пытается глубоко вникнуть в причину своих поступков, может лишь лишиться разума и обрести дополнительный страх.