Руна смерти
Шрифт:
В целом этот тихий город производил очень приятное впечатление. Если бы не раны, нанесенные ему в некоторых местах войной, он выглядел бы вполне мирно. По улицам шли обычные прохожие, бегали дети, вдоль обочин дорог стояли немногочисленные легковушки. Раза два прозвякал трамвай, с трудом вписываясь в крутые повороты.
Когда машина остановилась, Ротманн внимательно осмотрел пустынную улицу и сделал знак выходить. Прежде чем зайти в один из домов, они медленно, словно прогуливаясь, прошагали еще чуть ли не целый квартал. Внезапно эсэсовец открыл какую-то дверь и втолкнул Антона внутрь.
– На третий этаж, – скомандовал он и стал быстро подниматься
Поздно вечером того же дня Ротманн пришел снова.
– Ну, как устроились? – спросил он, усаживаясь в небольшое потертое кресло у окна.
– Спасибо, гораздо лучше, нежели в вашем подвале, – ответил Антон и по-хозяйски предложил чаю.
– Нет времени.
Ротманн закурил, посмотрел на часы и, немного помолчав, спросил:
– Есть у вас какие-нибудь свежие мысли?
– Вы знаете, есть…
В это время они услышали шаги и в дверь постучали условным стуком.
– Это Юлинг, – сказал Ротманн и пошел открывать.
Это действительно был Юлинг. Войдя, он поздоровался и отнес на кухню довольно большой сверток.
– Там еще кое-какие продукты, причем капусты среди них нет. Я проверил, – сказал он, вернувшись.
– Большое спасибо.
– А теперь новости. – Юлинг уселся прямо на кровать и достал из кармана конверт. – Я тоже получил письмо. Буквально полчаса назад. Это ответ на мой запрос по поводу Гельмута Формана и его отца.
– Конечно, всё подтверждается, – произнес Ротманн стоя в дверях и разминая в пальцах сигарету.
– Да нет. Не всё. И даже очень не всё!
Ротманн выругался и вернулся на свое прежнее место на кресле.
– Опять сюрпризы.
– Во-первых, здесь говорится, что Гельмут Форман сменил фамилию на Баер, – Юлинг посмотрел поочередно на обоих собеседников, – а во-вторых, он был-таки принят в ряды СС в ноябре 1940 года. Каково!
– Что же это означает? – поинтересовался Ротманн.
– Подожди, Отто. В конце того же сорокового года его призвали в вермахт. Тогда, как ты помнишь, еще была такая практика. Несколько месяцев в армейском учебном лагере, и новобранец возвращался полноправным солдатом СС. Так вот. Пока он был там, вдруг выясняется, что родословная не обеспечивает нашему Гельмуту необходимой чистоты крови. Нашли какие-то бумаги, и оказалось, что он, благодаря своим предкам, из второй, фалической, группы слетает сразу в четвертую. Избыток альпийской крови, черт бы побрал этих профессоров! Но это было начало сорок первого года. Все строгости продолжали соблюдать. В итоге Гельмута вычеркивают из СС и оставляют в армии, где он попадает в пехоту, и в сорок третьем году сам Гюнтер фон Клюге вешает ему на шею Рыцарский крест. Так что с 1941 года всё более или менее совпадает с его словами и солдатской книжкой. Что же до членства в СС, то эти записи могли просто вымарать из его личных документов, сохранив только в досье. Вот теперь всё.
– Значит, он тебя обманывал, – начал размышлять вслух Ротманн. – Но зачем? Чего ему было бояться или стыдиться? Он честный солдат в крестах и ранах. Многие из нашей конторы должны бы таким честь отдавать на улице. Что-то тут не то.
– Позвольте мне, господа. – Антон уже давно ерзал на своем краю кровати.
– Разумеется, – сказал Ротманн.
– Несколько минут назад вы спросили меня, господин штурмбаннфюрер…
– Зовите меня просто Ротманн, – махнул тот рукой.
– Хорошо. Так вот, вы спросили, нет ли у меня новых соображений. И сейчас я хочу рассказать вам о своем предположении или,
– Что ж, давайте сюда вашу гипотезу, – снова посмотрев на часы и откинувшись на спинку кресла, сказал Ротманн и закрыл глаза.
– Суть ее проста, – начал Антон. – Те деформации, что происходят в прошлом ваших знакомых, не остаются навсегда. Так же как рябь на воде от дернувшегося поплавка, они через некоторое время могут исчезать. Наступает релаксация. Всё постепенно возвращается на прежнее место, и все, кто был связан с этими людьми, тоже ничего не замечают. Таким образом след небольших возмущений, не вызвавших каких-то необратимых разрушений, со временем пропадает. И если мои предположения верны, то ваш Гельмут при новой встрече расскажет вам уже другую историю.
– Вы полагаете, есть смысл с ним снова встретиться?
– Конечно! Было бы интересно узнать, прав я или нет. Только учтите, что, поскольку его прошлое, если можно так выразиться, еще плывет, нужно быть готовым к некоторым моментам.
– Каким еще моментам?
– Ну, во-первых, он может ничего уже не знать о вашей последней встрече. Или помнить ее иначе. А во-вторых, вы и вовсе можете не обнаружить его по тому адресу в Киле. Хотя это только мои предположения.
– Что же получается, – вмешался Ротманн, – значит, и письмо, полученное мною от брата, может в один прекрасный момент исчезнуть? Как будто его и не было?
– Не знаю. Я уже ломал над этим голову. Релаксация может коснуться не всех деформаций. Может пройти не в полной мере. На некоторые из них может потребоваться гораздо больше времени. Но, повторяю, это всё догадки.
Когда эсэсовцы уходили, Ротманн сказал:
– Раз в неделю к вам будет приходить одна женщина и приносить продукты. Для нее вы секретный агент гестапо, и ваше общение должно ограничиваться словами «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания». Под вами никто не живет, но первый этаж заселен. От вас требуется соблюдать тишину, никогда не открывать шторы и даже не подходить к двери, если кто-нибудь постучит. Вам всё ясно?
– Да. А если ко мне вдруг перестанут приходить? И эта женщина и вы? И у меня кончатся продукты?
Эсэсовцы переглянулись.
– Голодайте. Вода у вас есть. И ждите. В конце концов, идет война, и все мы не знаем, что случится с нами через час.
Когда они ушли, Антон снова принялся обдумывать произошедшее с ним за последние дни. Потом он обследовал все закоулки своего нового пристанища, заглянув даже под кровать, после чего обшарил карманы одежды. В укороченной солдатской куртке типа фельдблузы он наткнулся на тот самый истрепанный клочок бумаги, который таскал до этого в заднем кармане своих джинсов. Антон лег на кровать и стал исследовать последнее, что осталось у него от личных вещей.
На бумажке черной гелевой ручкой был написан следующий текст: «2509228744 murwik». Почерк был, несомненно, его, хотя он и не помнил, когда мог сделать такую запись. «Пин-код и пароль, – решил Антон, – списал с какой-то интернет-карты». Иногда, когда на карточке, по коду и паролю которой Антон входил в Интернет, оставалось мало времени, он, чтобы не было нежелательного в ответственный момент обрыва связи, начинал работать под кодом и паролем другой, новой карты. А чтобы оставшиеся пятнадцать-двадцать минут не пропадали, он списывал данные с отложенной карточки на бумажку, собираясь использовать это время в другой раз. Так что с этим всё ясно.