Руна смерти
Шрифт:
– Ну как съездил? Был у гауляйтера?
– Был, да не застал. Он отбыл на какое-то срочное совещание в Берлин.
Они помолчали, потом Ротманн, разбиравший что-то в нижних ящиках своего стола, спросил:
– А в Киль заезжал?
– Заезжал.
– Ну и?..
– Ну и ничего теперь уже совсем не понимаю. Чертовщина какая-то.
Ротманн выпрямился:
– Что за чертовщина? Ты нашел своего приятеля?
– Да. Мы выпили с ним по кружке пива недалеко от его дома. Понимаешь, Отто, или он врет, или… Короче говоря, он не помнит никакой башни. Помнишь, я рассказывал?
Ротманн задумался.
– Да, это уже действительно непонятно. Но зачем ему врать?
– Самое странное в том, что его документы полностью подтверждают его слова. Он показал мне свою солдатскую книжку. Всё сходится. – Юлинг опять стал задумчивым. – И никаких упоминаний о приеме в СС. И фамилию свою он никогда в жизни не менял!
– Слушай, а не мог ты тогда просто напиться до чертиков, – Ротманн снова полез под стол и, кряхтя, бубнил оттуда, – поговорил с кем-то на башне, опять выпил. А потом у тебя сложилось впечатление… не сразу, с годами, что ты там видел этого Формана?
– Да я уже и сам об этом думал. Только я ведь тогда вообще почти не пил. – Он помолчали, вдруг что-то вспомнив, заговорил более оживленно: – Ну хорошо. Я ладно, напился и всё выдумал. Но он ведь мне и в этот раз подтвердил, что его отца арестовали. Откуда тогда я об этом знаю? Причем арестовали именно за разговоры о том убитом по ошибке музыканте и именно в тридцать четвертом году.
– Всё-таки в тридцать четвертом? – спросил Ротманн.
– Да в том-то и дело, – Юлинг встал. – Только он утверждает, что никогда мне об этом не рассказывал. А про музыканта вообще никому не говорил.
Ротманн бросил свои бумаги, вылез из-под стола и, подперев подбородок рукой, задумался.
– Что ж, остается объяснить всё это какой-то ошибкой в результате беспорядка в лагерной документации при Лиммере, – сказал он.
– Да нет, Отто, таких ошибок не бывает. Ты же сам говорил, что совпало четыре фактора: имя, фамилия, профессия и место жительства. И всё это относилось к человеку, реально проживавшему тогда на свободе. Ты уж объясняй тогда тоже, как и я, тем, что тебе это привиделось. И выходит, мы оба с тобой потихоньку трогаемся умом. – Юлинг, побродив по комнате, снова сел.
– Ну тебя еще можно понять. Ты был контужен так, что до сих пор сидишь на таблетках. А я-то при чем? Я вообще никогда головой не ударялся, – полушутя-полусерьезно продолжал Юлинг, – и, главное, наше помешательство, – он перешел на шепот, – почему-то связано с одним и тем же человеком. Точнее, с сыном и его отцом.
– Ну и какие будут предложения? – в голосе Ротманна не было ни одной шутливой нотки.
– Да я тут уже созвонился, пока тебя не было, с одним из знакомых. Попросил всё разузнать об обоих Форманах и написать. Да не очень-то уже на всё это рассчитываю.
Придя вечером домой, Ротманн обнаружил на журнальном столике записку: «Господин Ротманн, умер мой отец, и я прошу у вас разрешения не приходить в следующий раз.
Это писала его домработница, приходящая раз в два дня в дневные часы, когда он, как правило, был на работе. Звали ее Элеонора Каше.
Как-то в августе, месяца два тому назад, они с Юлингом сидели в небольшом местном ресторанчике. Они только что сошлись, были уже на «ты» и как два холостяка проводили иногда по вечерам час-другой вместе.
– Что это за парня приводили к тебе сегодня? – спросил Ротманн, имея в виду худощавого рыжего веснушчатого паренька со страдальческим лицом и забинтованной рукой, которого Хольстер волок чуть ли не за шиворот.
– Каше. Рабочий из «Нордзееваффенфабрик». Сунул руку под штамп, чтобы не идти в армию.
– Что, специально?
– Почти уверен.
– А если несчастный случай?
– Он за два дня до этого получил повестку, а вчера аккуратненько оттяпал себе средний и указательный пальцы правой руки. Начальник цеха сразу сообщил нам. По-моему, тут всё ясно.
– Ну, начальника можно понять – неохота получить по шапке за несоблюдение правил безопасности.
Они пили пиво, наслаждаясь вечерней прохладой, пришедшей с моря. Ротманн смотрел на Юлинга и думал, что в руках этого молодого человека, совсем еще юноши, судьба другого молодого человека, которого он может отправить под суд, а значит, на верную смерть. А может и спасти.
– У него есть родители ?
– Мать. Работает уборщицей где-то на верфи. Отец погиб в сорок первом.
– А что он сам говорит?
– Ну что он может говорить? Рука соскользнула по масляной поверхности стола и попала под пуансон.
– Он штамповщик?
– Да. Вырубал заготовки для касок. Это цех стальных шлемов. Я отправил его в наш лазарет.
На следующий день Ротманн впервые пригласил Юлинга к себе домой. Они пили вино, обсуждая высадку англо-американцев в Южной Франции, восстание поляков в Варшаве и другие новости войны. Потом Юлинг рассказывал о своей домработнице Эдде – молодой дочке соседского рыбака. При этом Ротманн вдруг вспомнил двух женщин, стоявших сегодня с утра недалеко от дверей их управления. Одной было лет сорок – сорок пять. Несмотря на жаркий день, она была в черном платке и пальто. Другая – совсем пожилая, невысокого роста. По-видимому, это были мать с дочерью. Старушка держала женщину в черном платке под локоть, ухватившись за нее обеими руками. Они обе молчали, вглядываясь в лица всех входящих и выходящих из дверей гестапо.
– Кстати, о домработницах, – сказал Ротманн, обводя взглядом свою маленькую квартиру. – Пора бы и мне подыскать кого-нибудь в этом роде. Никогда раньше не думал обзаводиться прислугой, но с этой работой не успеваешь нормально питаться, не говоря уж о наведении должного порядка в жилище. Только мне не нужна молодая, которая будет думать, как бы побыстрее размазать грязь и удрать. Я хочу, чтобы в мое отсутствие здесь прибиралась обстоятельная женщина, понимающая, что такое уют и чистота.
– Так в чем же дело ? Дай заявку в отдел трудоустройства. В городе полно вдов или тех, кто ими скоро станет.