Румбо
Шрифт:
— На жалость бьёшь, гражданин начальник? — усмехнулся Румбо, лихорадочно соображая, что делать дальше.
После нажатия кнопки его перенесло на морозную городскую улицу, по которой шагал он в кожаной куртке и не по погоде легких кроссовках, а назвавший себя Ефимом Тимофеевичем следовал рядом, крепко стискивая Румбо под локоть.
Первым желанием было: бежать. Замочить врачу по башке — и бежать… только как замочить сподручнее? Мясорубки-то нету… а если локоть рвануть на себя — и с разворота с другой руки ему в рыло? Он, гад, верткий… чуть дернешься — за спину
Рассуждая так, Румбо бежать не спешил, решив проверить, что будет дальше — а при первой возможности врезать лепиле меж глаз и унестись вдаль, молотя каблуками.
Только б дыхалка не подвела.
Дыхалка-то у меня того-с: не фонтан. Адреналин сколько сил уже сжег… гормоны требуют топлива! Всякое ощущение требует топлива.
— Ты подожди меня здесь… я быстро! — весело пообещал Ефим Тимофеевич и скрылся в неприглядного вида парадном.
Румбо, не ожидавший такого расклада, поначалу и вправду стоял, как вкопанный — а затем осторожно пошел, озираясь и горбясь.
Остановился.
А куда он идет?
Где он вообще находится?
В спортивном костюме, кроссовках на босу ногу, и накинутой на плечи драной «косухе». А на улице, похоже, ниже нуля.
Что в карманах?
Пусто. Вообще пусто. Даже подкладку прощупал.
И что он будет делать ночью в незнакомом городе с пустыми руками и карманами? Так и замёрзнуть недолго.
Может, лучше и вправду подождать Ефима Тимофеевича?
Может, он в тёплое место приведет? И чтоб пожрать (Румбо осознал вдруг, что давно и сурово голоден), и рюмашку махнуть — согреться…
А потом уж он сбежит. Согреется, освоится, пожрет — и тогда сбежит. Непременно сбежит. Может, бабла перехватить удастся. Или еще там чего, по ходу пьесы.
Ведь Ефим Тимофеевич, вроде бы, один. Приветлив и не вооружен (хотя здесь есть сомнения). Но, во всяком случае, доверяет — раз оставил на улице, а сам ушел. Значит, не ждет, что убегу. Или наперёд знает?..
…— Ну, ты и дурак, приятель… — покачал головой Ефим Тимофеевич, появляясь из дверей закусочной, — чего ж не убежал? Я ж специально тебя одного оставил!
— А? — оторопело уставился на него Румбо, и тот час рванул, что есть мочи, но напоролся рёбрами на тяжелый пинок Лёхи-и-Нереста.
Затем знакомый удар по затылку — и темнота.
…Он снова очнулся во тьме у пульта.
Снова привкус крови во рту и плохо двигается челюсть. И теперь еще в глазах, кажется что-то не то… разводы и вспышки какие-то. Может, это сетчатка скоро отслоится на хрен? И кто за это в ответе?..
Подожди, какую кнопку он тогда нажимал? Вот эту, которая слева — если стоять к стене лицом. Что если теперь нажать соседнюю?
Нажать еще раз?
Он только что мог убежать — и вот опять здесь, и снова с разбитой головой… боль не ощущается: опять анестезия?
Ну, а что, солдат на войне — он разве
Счастлив, и не помнит о ране.
Колет, и колет игла… колет и колет. Чтобы не было боли. Чтобы никогда не чувствовать боли.
Но боль возвращается.
Однажды, когда лекарство закончится, боль вернется.
И час этот близок.
Так жми же на кнопку, несчастный: что ты теряешь теперь!..
Вагон качнуло, поток пассажиров толкнул в спину.
Он стоял в тамбуре пригородной электрички, с запотевшими от множества выдохов стеклами. Двери с шипением разомкнулись: толпа повалила как стул после каши.
Румбо вынесло на платформу небольшого вокзала; ядом алела вывеска «Барсук», а чуть правее Румбо заметил автобусный круг и магазин «Елда».
На этот раз тепло, даже жарко. Листва деревьев настойчиво шелестит над головой. Пахнет сиренью и папиросами. Румбо одет в белую сорочку с черными свастиками и штаны крокодиловой кожи. На ногах — вполне приличные туфли, почти не разношены, кажется. В кармане нащупал бумажник и складной нож.
— Ну, с ножом-то я не пропаду! — радостно щелкнул лезвием, ногтем проверил заточку клинка, — покромсаю гада, запыряю свинью!
А что в бумажнике?
Три штуки рублей денег, кредитная карточка с намалёванным пин-кодом, водительские права на имя Анатолия Жмерина… можно жить!
Ах, как славно, что не убоялся ты нажать кнопку, Румбо! Теперь ты — Анатолий Жмерин, ты при ксиве, и у тебя есть нож: авось, не пропадёшь!
Окрыленный, он шагал по аллее вслед за сошедшими с поезда. Ментов, вроде не видно. Тихий городок — или даже посёлок. Зря не посмотрел название станции, но возвращаться уже не хотелось. Стемнело, тёплый ветер приятно ласкает затылок. И что-то особенное такое в воздухе… ну, конечно… это запах моря!
Так это — город у моря! У моря, где круглый год тепло! Где никогда не выпадает мерзкий колючий снег, где нет склизкой грязи и предательского льда под колесами. Где не воет в вентиляционных шахтах северный ветер, не жжет нос и уши, не налипает обледенелой коркой на зеркала.
Зеркала… он посмотрел на свое отражение в витрине и обомлел: на безволосой голове его Лёха и Нерест оставили рубцы своими кастетами. Отметины пугающе свежие, напоминают витиеватые росчерки стилизованных молний.
Приметная внешность… а, впрочем, плевать: шрамы красят мужчину.
Как, всё же, удачно у него это вышло… а ты, дурачок, боялся Ада.
А здесь хорошо, как в Сочи.
Насвистывая, Румбо шел по вечерней улице.
Сейчас бы взять напрокат автомобиль — недорогой, невзрачный какой-нибудь — проехаться по округе, присмотреть комнату. Только выяснить, сколько денег на карточке. Если они вообще там есть. Найти банкомат, во всяком случае. А кроме карточки у него рубли. А что это вообще за страна, разве известно? Он слышал в электричке разговоры по-русски? Нет. Возможно, это не рублевая зона. Возможно, это вообще… Так, а это что?!