Рука Москвы
Шрифт:
Иду вдоль стены к подъезду 2, по дороге знакомлюсь с комендантом Кремля генералом Г. Д. Башкиным. Он любезно провожает меня. У подъезда два огромных «Зила». Вижу издалека — приехал начальник Генштаба М. А. Моисеев.
Встречаемся с ним в приемной. Кроме нас, там И. С. Силаев, председатель Верховного Суда Смоленцев, В. П. Баранников, затем появляется А. А. Бессмертных. Настроение у всех несколько нервическое, но не унылое. Перекидываемся несколькими словами с Моисеевым, дружно и коротко клянем своих бывших начальников. Народ прибывает — председатель Комитета конституционного надзора Алексеев, Е. М. Примаков, пресс-секретарь
Вошел Президент. Здороваясь, я представился, и он сразу же позвал меня в соседний пустующий зал заседаний. В нем я побываю еще раз через три часа. (Пример того, как опасно доверять очевидцам события и даже самому себе. В зале заседаний я вновь побывал не через три, а через сутки плюс три часа. И именно тогда в приемной были И. С. Силаев и В. П. Баранников, а не в описываемый день 22 августа 1991 года).
Разговор очень короткий. «Чего добивался Крючков? Какие указания давались комитету? Знал ли Грушко?» Отвечаю как на духу. Коротко рассказываю о совещании 19-го. «Вот подлец. Я больше всех ему верил, ему и Язову. Вы же это знаете». Согласно киваю.
— А кто у вас начальник пограничников?
— Калиниченко Илья Яковлевич.
— Как они меня окружили, стерегли. Был приказ стрелять, если кто-то попытается пройти через окружение.
Пытаюсь сказать словечко в защиту Ильи, человека, на мой взгляд, неспособного на злодейство. Ведь уже известно, что пограничникам на месте отдавал приказы кто-то из службы охраны.
Президент выглядит великолепно. Оживлен, энергичен, глаза ясные, никаких признаков усталости. Так близко я вижу его второй раз. Первый был 24 января 1989 года, когда Крючков представлял меня Президенту перед назначением на должность. Тогда М. С. Горбачев был несколько сумрачен и сух.
Президент распорядился, чтобы я созвал заместителей председателя КГБ и объявил им, что на меня временно возлагаются обязанности руководителя комитета.
Трех- или пятиминутное уединение с Президентом что-то в этом мире значит. Проходя через «Ореховую комнату», вижу дружелюбные, даже ласковые улыбки, символические рукопожатия из дальних углов. На всякий случай…
Купола Ивана Великого померкли. Едем на Лубянку, а там уже собирается народ, и, совершенно очевидно, с недобрыми для КГБ намерениями. Объезжаем с некоторым трудом толпу (у «Детского мира» идет обычная толкучая торговля), ныряем во двор комитетского здания через ворота с Пушечной.
Собираю заместителей председателя, объявляю указание Президента. И здесь сразу же засияли сдержанно-радостные улыбки, по меньшей мере, одна запомнилась отчетливо — открытое лицо Г. Ф. Титова, который ни в каких событиях участия не принимал, так как был в отпуске.
Вопрос на повестке дня один, классический русский вопрос: что делать? Совершенно очевидно, что все старое кончилось и делать надо что-то новое. На этом очевидность кончается. Действуем так: завтра, 23 августа, собираем совещание руководящего состава КГБ, на котором обсудим содержание заседания коллегии. Коллегию же надо провести в ближайшие дни, чем раньше, тем лучше. Больше сказать нечего. Расходимся. (В голове звучит есенинская строка: «…перед этим сонмом уходящих я не в силах скрыть своей тоски». Прокрутилась несколько раз и ушла, чтобы неожиданно всплывать вновь и вновь в те дни.)
В моем кабинете (переехал
Начальник комендантской службы В. Г. Опанасенко докладывает, что толпа на площади собирается идти на штурм КГБ. На стенах зданий пишут обидные лозунги, окружили памятник Дзержинскому.
— Что делать?
— Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не применять оружия. Закрыть все ворота и двери, проверить решетки. Будем обращаться к московским властям и милиции. (Момент унижения, затянувшийся на два дня!)
Отыскиваем милицию, но она на выручку не спешит.
Звонок из Прокуратуры Союза, В. И. Кравцев:
— Мы высылаем бригаду следователей для проведения обыска в кабинете Крючкова.
— Хорошо, высылайте.
Звонок из Прокуратуры РСФСР, В. Г. Степанков:
— Мы высылаем бригаду следователей для обыска кабинета Крючкова. С бригадой приедет Молчанов от Центрального телевидения.
— Ради Бога, присылайте, но сюда уже направляются люди из Прокуратуры Союза!
— Ничего, мы с ними договоримся. Через десяток минут в кабинете оказываются человек пятнадцать служителей правосудия, из которых запомнился лишь Генеральный прокурор РСФСР Степанков. К моему удивлению, обе группы моментально договорились, нашли понятых — девушек из секретариата — и двинули в крючковский кабинет. Группа отправилась обыскивать дачу Крючкова, где уже с утра горько рыдала Екатерина Петровна, другая группа — на городскую квартиру.
Звонок. Голос М. С. Горбачева: «Я подписал указ о вашем назначении временно исполняющим обязанности председателя КГБ. Работайте».
Фиксирую время — пятнадцать часов. К становящимся уже привычными докладам («…пытаются бить окна…», «…с милицией связаться не можем…», «…призывают скинуть памятник…» и т. п.) добавилась волна поздравлений с назначением. На всякий случай. Жить становится все невыносимее, но думать об этом некогда. Окна кабинета выходят во двор, глухо доносится уличный шум. Как знакома ситуация. Как ужасно, что это происходит не в Тегеране, где десяток лет назад приходилось так же сидеть в осаде, командовать защитниками, слушать рев толпы, звон разбиваемых стекол, удары в двери, выстрелы… Ужасно, что это происходит на Лубянке, что и здесь, как в Тегеране, помощи ждать неоткуда.
Ошибка. В моем кабинете появляются два российских депутата специально на тот случай, если толпа начнет вести себя буйно. Леонид Борисович Гуревич и Илья Мстиславович Константинов. Записываю их имена с искренней признательностью. Они внесли элемент разума в абсолютно иррациональный мирок моего кабинета. Был момент, когда они собрались было на площадь, но оказалось, что очередной поток докладов об очередном начале штурма Лубянки неправилен. Доложили, что с какой-то машины в проезде Серова бесплатно раздают водку. Это уже из области фантастики — водка драгоценна, и любой купил бы ее по госцене. Тем не менее, прошу проверить. Сообщают, что никакой раздачи водки нет. (В голосе звучит разочарование.) Постепенно дело проясняется. На площади не буйная толпа, а митинг. Речь идет о демонтаже памятника. Всем командует С. Б. Станкевич, а милиция приглядывает за порядком. Попрощались с Гуревичем и Константиновым. Если таких много, то Россия не погибнет. Знакомство с ними было светлым пятном в этот кошмарный день.