Рука Москвы
Шрифт:
Томас ожидал, что дядя Костя с дороги уляжется спать, но он проявил несвойственную его возрасту и неуместную в это время суток активность. Сначала он дал Сержу какую-то компьютерную дискету. Серж почему-то перенес ноутбук из кабинета в комнату за музыкальным салоном, которую Томас называл про себя комнатой охраны, и уединился там с Артистом и Мухой. Дядя Костя остался в гостиной, охотно принял предложение Томаса выпить капельку «Мартеля» из стоявшего без всякого полезного употребления бара, закурил и попросил Томаса, как-то естественно перейдя на «ты»:
— А теперь расскажи-ка мне, как ты обул Краба.
Он слушал с веселым сочувствием и даже, как показалось
— Я не лажанулся, что подписался на это дело?
— Да нет, все нормально, — успокаивающе проговорил дядя Костя. — Только одну бумагу ты подмахнул зря. Вот эту — генеральную доверенность на имущество твоего деда.
— Но ведь купчих нет, — возразил Томас. — Значит, нет и имущества.
— Верно, — весело сказал дядя Костя. — Тоже верно.
Потом он ушел в комнату охраны и внимательно прочитал там с экрана ноутбука сделанную Томасом расшифровку разговоров на магнитофонной кассете, повествующих о последних днях и часах жизни генерала Мюйра. О том, что он читал именно эту расшифровку и читал внимательно, Томас понял, когда Серж позвал его в комнату и дядя Костя указал на фразы в разговоре Мюйра с Янсеном и попросил уточнить, каким тоном они были сказаны. Речь шла о том, что лицо, которому Альфонс Ребане завещал свою недвижимость, может отказаться от наследства в пользу России.
Томас сказал:
— Он говорил это насмешливо.
Второе место в расшифровке, которое почему-то привлекло внимание дяди Кости, были фразы Мюйра с проклятьями Альфонсу Ребане и показавшейся Томасу странной и даже какой-то метафизической убежденностью старого генерала в том, что Ребане убьет свою дочь. Как он может ее убить, если сам он давно умер? Томас хорошо помнил, как произнес эти фразы Мюйр, и уверенно сказал:
— С ненавистью.
Муха и Артист переглянулись, а дядя Костя кивнул:
— Все ясно.
Потом посмотрел на часы и заметил:
— Можем опоздать.
Серж приказал Томасу спуститься к администратору гостиницы, взять у него телефонную книгу и найти в ней адрес Розы Марковны Штейн. Томас не понял, для чего ему в три часа ночи понадобился адрес Розы Марковны, но у него и мысли не возникло возразить или спорить. Он отправился выполнять поручение, удивляясь тому странному влиянию, которое Сергей имел на всех окружавших его людей.
Вернувшись, он продиктовал Сержу адрес Розы Марковны и показал на плане города, как проехать к ее дому. Артист и Муха молча вышли в прихожую и тут же вернулись, на ходу натягивая плащи и черные вязаные шапки. Под распахнувшимся серым пиджаком Мухи Томас заметил желтую кожу наплечной кобуры с торчавшей из нее черной пистолетной рукоятью. Вооружен был и Артист. Томас догадался об этом по тому, что его левая рука слегка отставала от тела. Они вышли из комнаты к грузовому лифту, из чего Томас заключил, что они почему-то хотят исчезнуть из гостиницы незаметно, по служебному ходу.
Серж и дядя Костя молчали. Томас понял, что его присутствие им мешает. Он вернулся в гостиную, подошел к окну и увидел, как со стоянки перед гостиницей
В гостиной появились дядя Костя и Серж. Дядя Костя допил «Мартель» и начал расспрашивать Томаса о его родителях. Через некоторое время Серж посмотрел на часы и напомнил дяде:
— Вам пора.
— Да, пора, — согласился тот. — Сколько лететь до Питера?
— Около часа.
— Вы улетаете? — огорчился Томас. — А хотели пожить несколько дней.
— Он завтра вернется, — ответил Серж.
— Возвращайтесь, я покажу вам Таллин, — пообещал Томас.
— Вот за это спасибо, с удовольствием посмотрю, — улыбнулся дядя Костя и кивнул Сержу: — Проводи меня.
Они вышли в прихожую. Томас взял пепельницу и вытряхнул окурки в унитаз в черной ванной, примыкавшей к его спальне. Через неплотно прикрытую дверь услышал, как дядя Костя сказал:
— Трогательный малый. Как бездомный щенок. Влип, однако, на всю катушку.
— Еще не вечер, — хмуро ответил Пастухов.
Стукнула массивная входная дверь. Дядя Костя и Серж ушли. Через главный выход, отметил Томас. Значит, им не нужно скрываться.
Бездомный щенок. Почему он бездомный щенок? Что влип, это верно, он уже и сам это понял. Но почему бездомный щенок?
Томас заглянул в белую спальню. Рита спала. Но уже не калачиком, а лицом вниз, уткнувшись в подушку, как бы бодая ее. Томас понял: мышцы расслабились, дурь начинает понемногу рассасываться. Это был переход от прихода к отходняку. От кайфа к ломке. Ломка приближалась с неумолимостью медленно вспухающего за окном рассвета. Но несколько часов до нее еще было. Томас вернулся в гостиную, закурил и попытался разобраться в своих ощущениях от событий минувшего дня.
Смерть генерала Мюйра. Казалось бы, чего в ней такого? Ну, умер старый человек. В семьдесят девять лет смерть из категории отвлеченной становится реальностью почти бытовой, как прогноз погоды. Сломал шею. Немножко не повезло. Зато умер без долгих мучений. А если бы у него обнаружился рак или его разбил паралич, было бы лучше?
Рассуждение это было правильным, но почему-то не успокоило. Томас понимал, что каким-то странным, непредсказуемым образом, как и все, что происходило с ним после того, как Юрген Янсен навязал ему роль внука национального героя Эстонии, он оказался подключенным к жизни людей, о которых знать ничего не знал и не хотел знать. Казалось бы, что ему до нелепой судьбы генерала Мюйра, за внешним благополучием жизни которого шестьдесят лет кровоточила, как трофическая язва, незаживающая рана от его детской любви? Что ему до его смерти и до его белого черепа с жуткими седыми усами под провалом носа? Что ему до горькой драмы Розы Марковны, которая оказалась дочерью эсэсовца и еврейки? Что ему, в конце-то концов, до всех этих жутких Освенцимов? Он, что ли, топил печи их крематориев и загонял в газовые камеры изможденных голых людей?
Но почему он не может отмахнуться от всего этого, как всегда отмахивался от того, что непосредственно его не касалось? А все это его не касалось. Он по чистой случайности оказался втянутым во все эти дела, и ему следовало бы думать только об одном — о том, как из них выпутаться.
Но откуда же в нем это чувство обделенности, эта тоскливая, как поскуливание бездомного щенка под дверью чужого дома, зависть и к его мифическому деду с его странной судьбой, и к старому генералу Мюйру, которым Господь послал то, чего Томасу не послал?