Рука Москвы
Шрифт:
— Он видел, — напомнил я.
— Он будет молчать.
— Видели могильщики.
— Они будут молчать. Все немцы будут молчать. Герр Мольтке заверил меня, что это их не касается.
— Томас тоже будет молчать?
— Глупый вопрос. Он в этом заинтересовал больше всех.
— Он об этом знает?
— Узнает.
— А вы сами, господин Янсен?
— Что я?
— Вы тоже видели содержимое гроба.
— Я не специалист. Я не разбираюсь в останках. Я видел то, что лежало в гробу. У меня нет оснований сомневаться в том, что это были останки Альфонса Ребане. Чему
— Я представил себе такую картину. Идет торжественная процессия. В толпе стоит высокий худой старик. Кто-то спрашивает: «Кого хоронят?» И он говорит: «Меня». И хохочет зловещим хохотом. Таким, знаете ли, мефистофельским.
— Этого не может быть! — довольно нервно заявил Янсен.
— Почему? — спросил я. — Эта история, похоже, из тех, в которых может быть все. Если первая дата на могильном камне верна, то Альфонсу Ребане сейчас девяносто один год. Немало, конечно. Но вполне в пределах человеческой жизни.
— Господин Пастухов, вы не отдаете себе отчет в том, что происходит! Или делаете вид, что не отдаете! Это мероприятие имеет символическое значение. Вся Эстония ждет прибытия праха своего национального героя. Он возвращается на родину после полувекового отсутствия и тем самым символизирует окончательное очищение республики от коммунистической скверны. Да, господин Пастухов, от коммунистической скверны!
— Зря я с вами согласился, — сказал я. — Этот разговор все-таки нужно было вести на кладбище.
— Разве я ругаюсь матом? Кричу? Вру?
— На кладбище нельзя говорить лозунгами. На кладбище все лозунги обнаруживают свою глупость и фальшь. Все, господин Янсен. Сами представьте. Например: «Deutschland "uber alles». [8] Как? Или: «Мы придем к победе коммунистического труда». Нормально? А «Эстония для эстонцев»? Представили? Не знаю ни одного лозунга, который был бы уместен на кладбище. «Диктатура закона»? «Права человека»? Впрочем, нет. Один знаю. «Свобода, равенство, братство». «Равенство». Да и оно относительное.
8
Германия превыше всего (нем.)
— То, о чем я вам сказал, не лозунги, а реальность! С ней придется считаться всем! И вам в первую очередь!
— Ладно, реальность. Мы тоже видели содержимое гроба. И конскую кость от человеческой отличить можем. Не потому, что мы видели много конских костей. А потому, что видели много человеческих костей. Слишком много, господин Янсен.
— Вы тоже будете молчать.
— Вы уверены?
— Да. Сейчас вы поговорите с одним человеком. Он вам все объяснит.
Янсен достал мобильник и начал набирать номер. Но в это время на экране телевизора над стойкой бара появилась знакомая башня таллинского телецентра, панорама Таллина и площадь перед гостиницей «Виру» с небольшой, но очень энергичной толпой. Над толпой колыхались плакаты «Нет фашизму!», «No passaran!» и «Да здравствует СССР!»
— Минутку, — сказал я и подошел к стойке. Янсен неохотно
— Wiederholen? [9] — оживился бармен.
— Nein, — ответил Янсен. — Machen ein Ton etwas laute, bitte. [10]
Бармен прибавил громкость. Стал слышен гул толпы, выкрики и скороговорка немецкого репортера.
— Что это такое? — спросил я.
— Акция протеста. Они проводятся по призыву Объединенной народной партии Эстонии, — сухо прокомментировал Янсен.
9
Повторить? (нем.)
10
Нет. Сделайте громче звук (нем.)
В кадре появились человек двадцать других пикетчиков с плакатами «Эстония для эстонцев!» и «Русские оккупанты, убирайтесь в Россию!» В толпе мелькали бритые головы и черные кожаные косухи скинхедов с фашистской свастикой на нарукавных повязках.
Стычка. Стремительное взаимное мордобитие. Полиция.
Какой-то вальяжный валуй с явно русской и очень недовольной физиономией.
— Это посол России в Эстонии, — объяснил Янсен. — Министерство иностранных дел России направило правительству Эстонии ноту протеста против решения о торжественном перезахоронении останков Альфонса Ребане.
— И решение немедленно отменили?
— МИД Эстонии отклонил ноту как попытку вмешательства во внутренние дела суверенного государства.
— Умыли, значит, Россию? Поставили на место?
Посла на экране сменил странный тип с встрепанными седыми волосами и горящими глазами. Он что-то яростно говорил в микрофон, брызгая слюной.
— А это еще кто?
— Председатель Национально-патриотического союза. Наш лидер.
— Интересный у вас лидер. Похож на городского сумасшедшего. Он что, закладывает?
Янсен нахмурился, но ответил:
— Он провел в советских лагерях за свои убеждения двенадцать лет. Это подорвало его здоровье.
— О чем он говорит?
— О том, что мы никому не позволим учить нас, как жить и действовать в нашей собственной стране. И мы действительно этого никому не позволим!
— Смелый вы, эстонцы, народ, — сказал я. — Маленький, но очень гордый. Ну-ну.
Мы вернулись за столик. Янсен набрал номер, сказал в трубку:
— Это Янсен. Со мной Пастухов. Поговорите с ним.
Объяснил, передавая мне телефон:
— Таллин. Второй секретарь посольства России. Вы его знаете.
— Господин Пастухов, я в курсе всего, — раздался в трубке недовольный мужской голос. — Слушайте меня внимательно. То, что вам скажет господин Янсен, есть наша согласованная позиция. Вам приказано выполнять все его указания.
— И кто же мне это приказал? — спросил я.
— Тот, кто имеет на это право.
До чего же я люблю, когда со мной так разговаривают.
— Вы поняли меня, господин Пастухов?