Руда
Шрифт:
Кузя и не заикнулся, как трудно и опасно пробираться на мыс, покорно согласился.
— Напильник, значит, не нужен? — спросил он. — Ты без желез, вижу.
— Напильничек принес? Давай, давай! С меня цепь сняли, как отпальщиком пошел, а другим сгодится.
На другой день Андрей сообщил, что бежать можно. С ним уйдут еще трое каторжников. Те на горе Благодати, все трое в тяжелых железах. Погоня будет наверняка. Вся надежда на Кузю: что он быстро уведет подальше в леса. Пусть Кузя разведает заранее дорогу, чтобы
— Самые удалые мужики, заводские, из Ревды. За бунт взяты, с оружием. У них цепи каждую ночь проверяют, так что хватятся скоро. Жди нас на том берегу пруда, — вон, видишь горушку? — правей ее топкое место, там и жди. Еще бабочка одна там будет, ихняя бабочка, Марфой звать.
Кузя на всё соглашался, хотя в душе, конечно, был недоволен. Чего бы проще с одним Андреем уйти… А тут четверо… Да еще баба какая-то замешалась.
— Баба как? Тоже с нами пойдет?
— Вот не знаю. Про нее только было разговору, что она лодку пригонит и хлеба запасет.
Когда стемнело, Кузя вышел на берег Туринского пруда в условленное место. Бусил мелкий-мелкий дождь, шептались осины. Далеко слева то разгорались, то гасли огни над доменными печами. Их слабого отблеска было едва достаточно, чтобы увидеть на поверхности пруда лодку, но Кузя еще больше, чем на зрение, полагался на свой слух. Поэтому он не стал сидеть в мокром болоте, а выбрался на горушку и оттуда всматривался в противоположный берег.
Прошло с час времени, — лодка не показывалась. Кузя уловил вдруг слабый стукоток, сухой и частый. Нет, это не стук весел: непонятный звук доносился не издалека, он раздавался где-то рядом. Козодой-птица поет вроде этого, но мягче, не так сухо. Такую легкую дробь выбивает иногда собака, когда, лежа на полу, чешется лапой. И всё-таки не то. Поворачивая голову в разные стороны, охотник уловил, наконец, направление: стукоток слышался из болота, к которому должна пристать лодка. И в ту же минуту Кузя разгадал его причину.
Неслышными шагами он спустился с горушки и тихонько позвал:
— Марфа!
— Здесь я, — ответил прерывающийся шопот.
— Промерзла? Чего зубами стучишь? Ступай наверх.
— Велено тут ждать.
— Ничего, сверху увидим еще лучше.
Они уселись рядом, плечо к плечу, и обменивались тихими словами.
— Давно ждешь?
— Раньше тебя пришла.
— Ишь затаилась как! Ты, Марфа, усердная.
— Дорогу хорошо знаешь?
— Знаю.
— Погоня будет пешая и конная: сам Поляков ведь сбежит.
— Кто он, Поляков?
— Про Ревдинский бунт слыхал?
— Нет.
— Он поднял всех, Поляков, кричный мастер.
— Чшш… послушаем лодку!
Лодки не слышно и не видно. Шепчутся осины, не то дождь, не то туман пропитывает воздух сыростью.
— Говорят: «Петр и Павел — жары прибавил», а оно вовсе холодно, — шепчет Марфа.
— А когда «Петр и Павел»?
—
— Лету середина. Холодное нынче лето. На, возьми мой азям.
— Не надо. Я-то не мерзну — у меня душа горит.
— А зубами ляскаешь.
— Не от холоду. Оттого, что жду. Я месяц вьюсь тут около Благодати, никак не вызволить.
— Кто они тебе?
— Мой мужик Поляков, — со смущением и с гордостью прошептала Марфа. И снова спросила: — Дорогу хорошо знаешь?
— Проведу.
— А я всё плутаю в лесу. И из приписных никто не берется за одну ночь от погони увести. Всё не здешние, дальние…
Прождали напрасно до рассвета. Лодка с беглецами не пришла.
Утром Кузя разглядел Марфу. Молодая, тонкая, а с лица до того исхудавшая, что смотреть жалко. Верно сказала: внутри у нее будто горел огонь. Когда Кузя предложил ей еды, отказалась:
— Душа не принимает, жжет меня.
Мысль, что ревдинцев схватили или убили раньше, чем они добрались до лодки, должно быть, мучила Марфу, но говорила она другое:
— Уйти им непросто. Так и сговаривались: не удастся в эту ночь, — придут в следующую. Уж ты не покинь нас, добрый человек! Еще ночку покараулим.
— Ложись спать, Марфа, — посоветовал Кузя. — В кусточках там посуше. Моху сейчас принесу.
— Нет, нет! Побегу на Благодать, а ты отдыхай.
— Ты что, сдурела? Двадцать верст туда-обратно побежит, мокрая, не евши, не спавши, а ночь опять караулить будет!
— Не велика беда. Раз надо…
Она убежала. Кузя постоял в раздумье под деревьями на берегу.
Когда над мысом взлетел дымный клуб и, помедлив, пронесся над водой звук взрыва, Кузя, успокоенный за Дробинина, пошел в лес спать.
— Живы наши, здоровы! — торопливо рассказывала Марфа. — Ночью бежать нельзя было. Будут уходить завтра среди бела дня. Прямо с рудника. Я их встречу у Благодати и проведу до Писаного Камня на Туре. Там мы реку перейдем, а ты жди на этой стороне Туры, против Камня. Дальше уж ты поведешь.
— А Дробинин?
— Его днем им никак не захватить. По-за горой ведь уходить будут, от Благодати прямо на полночь. Дробинина ты выведешь с Листвяного мыса и с ним вместе на Туру придешь. Ладно так-то?
— Погоди.
Перемена спутала мысли Кузи. Быстро соображать он не умел: только привык к одному порядку побега, только усвоил, где ему в какое время быть, — и передумывай всё наново. Дневной побег, — значит, непременно с погоней за плечами. Притом направление на Писаный Камень — это вдоль большой Верхотурской дороги, самой многолюдной. А ему, Кузе, придется дважды эту дорогу пересечь: к Туре-реке с Андреем и от Туры с пятью беглецами. Значит, свежий след останется. Худо, худо… Зато при удаче можно в первый же день уйти верст на десять дальше в леса. Это Кузе по нраву: в лесу он хозяин.