Ручной Привод

Панов Вадим Юрьевич

– Врачи не справлялись, – поправил коменданта Виктор.

– Наши не справлялись, – повторил Герман. – Я помог.

И снова водка. Взгляд не пустой, не мертвый, не пьяный, взгляд отсутствующий. Карбид цедил из себя слова, но мыслями пребывал далеко-далеко. В другом мире. Или в другом времени. Хотя, если вдуматься, другое время – это и есть другой мир.

– Тебе запрещено помогать.

– Мне запрещено использовать силу, – уточнил Карбид.

– Тебе запрещено вмешиваться в Промысел!

– Я был рядом,

я мог спасти, и я спас, – твердо отозвался Герман. – В этом и заключается Промысел.

– Думаешь, ты незаменимый?

– Считаешь себя моей мамой?

Судя по всему, Виктору удалось вернуть Карбида в настоящее, выдернуть из окутавших его мыслей. Голос коменданта потерял безразличие, а ленивая издевка, с которой он бросил последнюю фразу, подействовала на Ясеня отрезвляюще.

Виктор замолчал и мысленно отругал себя за то, что начал разговор с дурацких обвинений.

Но и уходить не хотелось. Неправильно бы это выглядело. Не по-мужски.

Ясень молча уселся рядом с Карбидом, взял у него бутылку и сделал глоток из горлышка.

Не вырвало только благодаря силе «искры».

– Я не обиделся, – протянул Герман. – Ты вел себя правильно. Кто-то должен напоминать мне, что можно, а что нельзя. Горелый так делал. Так что все в порядке.

– Я не собирался извиняться, – отозвался Ясень. – Я…

Он не стал препятствовать распространению алкоголя, и водка наконец сыграла – стало теплее. И телу, и «искре». Рациональность окутало легким туманом.

– Я хотел спросить… Ты раньше был врачом?

Перед тем как отправиться на Подстанцию, Виктор наверняка читал досье будущего напарника, однако Карбид не стал заострять на этом внимание. Спрашивает? Ну и хорошо. Ответим.

– Сейчас бы меня назвали военным хирургом.

– А тогда?

– Лекарем.

– Давно?

– Давно. – Герман поймал себя на мысли, что ответ прозвучал слишком коротко, и уточнил: – Я ушел во время Бородино. Батарея Раевского… третью атаку не пережил, так что добивали Наполеона без меня.

Он не стал говорить, что до Бородино был Аустерлиц. Еще раньше – Итальянский и Швейцарский походы Суворова, Чертов мост и хребет Рингенкопф. А до этого – Измаил. На батарее Раевского военный лекарь Герман Коловратов оказался почти в пятьдесят лет. Заслуженным ветераном. Стариком.

– Воевал?

– Лечил.

Глоток водки.

Спасал. По максимуму выжимая из тех средств, что были тогда. Извлекал пули, шрапнель и осколки, отнимал руки, ноги и глаза. Успокаивал умирающих и говорил… Много говорил. В десятки раз больше, чем политики, и в тысячи – чем современные врачи. Ведь слово было едва ли не главной его панацеей.

– Знаешь, я никогда не радовался победам. Даже когда Измаил взяли, хотя… молодой был… Вроде подъем какой-то есть, на душе легко, а радости – нет.

Полководец радуется славе, солдаты – что перестают смотреть

в глаза смерти, а лекари продолжают работать в скорбных палатках. Продолжают выдавливать гной и лить кровь. Продолжают хоронить.

– Когда отступали, когда видел, как жгли дома и запасы, лишь бы не достались «хранцузам», когда слышал рассказы, как мужики заманивали наполеоновские отряды в леса и давили, думал, что вот этой победе я обязательно обрадуюсь. Как выгоним Бонапарта – буду скакать от счастья и напьюсь до полусмерти. Когда отступали – думал, когда под Смоленском бились – думал. Даже не думал – знал наверняка. А видишь как все обернулось: умер перед единственной победой, ради которой стоило выжить.

Карбид потянулся было за водкой, но рука застыла на полпути. Не захотелось. Не нужна она сейчас.

– Семья? – глухо спросил Ясень.

– Ненастоящая, – поколебавшись, ответил Герман. – Была у меня женщина между Аустерлицем и вторжением. Договорились, что после войны свадьбу сыграем, да не сложилось.

– А чего затягивал?

– Мне ее выкупить надо было, – спокойно объяснил Карбид. – Сначала-то я и не думал, что с крепостной всерьез закрутится, а потом, когда прикипела, колебался… Дураком был.

– Встретил ее потом?

Вопрос прозвучал очень жестко. Не грубо, а требовательно. Одним только тоном Виктор дал понять, что отвечать нужно. Что это очень важно. Он поймал Германа, заставил раскрыться и намеревался дойти как можно дальше. Карбид же, в свою очередь, понял, что, откажись он сейчас отвечать, откровенности от Ясеня в обозримом будущем не будет.

– Не простила, – коротко ответил Герман.

– За то, что погиб?

– За все. Жизнь у нее после моей смерти крепко поломалась.

А вот на этот раз он выпил. Уверенно взялся за горлышко и сделал безнадежно длинный глоток, разгоняя горечью из бутылки горечь внутри.

– Ты поэтому в коменданты подался? Ждал ее, надеялся, а когда…

– Я сюда пришел по той же причине, по какой вся моя жизнь – это Измаил, Альпы да Бородино, – холодно ответил Герман. – По той же причине, по какой на ней не женился. И еще раньше семью не завел. – Помолчал. – Я в коменданты подался, потому что шел к этой должности с самого рождения. Потому что знал, здесь буду счастлив, и не ошибся.

– Прямо-таки прирожденный комендант? – неудачно пошутил Ясень.

Карбид с усмешкой посмотрел на напарника:

– А мы все прирожденные, с самого первого из нас. Иначе комендантом не стать.

– Что ты имеешь в виду?

Однако Герман уже отвернулся, а резкая, змеиная усмешка на его губах трансформировалась в легкую, безмятежную полуулыбку:

– Ты сам-то когда отлетел?

Откровенность за откровенность?

Карбид тоже читал досье напарника, но ведь одно дело – читать, и совсем другое – услышать личный рассказ.