Рубеж
Шрифт:
Ответный грохот, навстречу казакам ударяют снопы огня – сердюки с установленной у крыльца чортопхайки дали залп из гаковниц.
Из бойниц – беспорядочная пальба.
Кто-то, вскрикнув, падает.
– Вниз, пан Рио. Наш черед.
Мелькают под ногами узкие ступеньки. Надворный сотник по дороге гасит редкие свечи, и в западном крыле воцаряется тьма. Сердюки внизу поспешно запирают тяжелую входную дверь за успевшими заскочить внутрь товарищами – теми, что стреляли из установленных на чортопхайке гаковниц.
– Руби двери!
– Келепы!
Это снаружи. Приглушенная пальба. Дверь содрогается, но пока держится.
– Сними того, сверху!..
– Станьте по сторонам, чтоб шальной пулей не зацепило, – спокойно распоряжается Юдка. – Они небось, когда дверь вынесут, сразу палить начнут. А мы погодим, пока они пистоли да булдымки разрядят, и как сунутся – в ответ.
Мы отступаем назад. Становимся за колонну, непонятно зачем установленную прямо посреди широкого холла. Позади нас – лестница на второй этаж. Именно ее нам предстоит держать. И в случае чего – отступать тоже туда. К зале, где сейчас, подобно атакующим черкасам, ломятся в «Багряные Врата» Сале Кеваль и пан Мацапура-Коложанский.
Я уже не пытаюсь разделить, где мои мысли, а где – Рио.
Сейчас они у нас общие.
– У нас в Умани кантор был, – ни с того ни с сего говорит Юдка, глядя в пол. – Кантор Лева… его все так и звали: кантор Лева. В синагоге не пел, жил прямо на кладбище. Все на могиле сына сидел. Или внука, не помню уже… Отец говорил: он Леву, кроме как стариком, и не знал. Дед то же самое говорил. Как похороны, Лева явится и «кадеш» поет – хочешь, не хочешь, а плачешь. Денег никогда не брал… ему уж после тайком подбрасывали. Наши говорили, его гайдамаки три раза убивали…
– А у меня коллекция была, – невпопад отвечает герой. – Линзы шлифованные… их – сапогом…
– Зачем?
– Низачем. Просто так…
Гулкий удар.
Треск распахивающейся двери.
– Факелы! Хлопцы, факелы запаливай!
Снаружи в холл вслед за снежной пургой врываются, мечутся на ветру блики пламени – кто-то из черкасов успел зажечь факел.
В дверном проеме одна за другой сверкают вспышки, дробно бьют выстрелы; град пуль мечется по стенам, две или три звонко щелкают в колонну, за которой притаились мы.
Пора!
Я отдаю Рио все, что могу, все, что имел и получил от Рудого Панька, с трудом сдерживаясь, чтобы не оставить чуток про запас.
…и подтолкнуть в горячке боя под руку этого Заклятого с Запретом на убийство… подтолкнуть, самую малость…
Нельзя!
Или все-таки…
Стрельба на миг смолкает, в двери разом ломится толпа черкасов, за их спинами пляшет пламя уже многих факелов – навстречу, справа и слева, бьют ответные выстрелы.
В упор.
Кто-то валится навзничь. Звон стали, крики. В дверях – свалка.
Надворный сотник слегка придерживает за плечо рванувшегося было вперед Рио.
– Не
– Но там же… наши люди! Они погибнут!
– Нашим людям так и так конец. Да и нам, видать, тоже. Успеете в пекло, пан Рио. Туда еще никто не опаздывал.
Полотнища света выхватывают перекошенные усатые лица, взблескивают на лезвиях сабель и боевых келепов.
Лязг, хрип… ругань.
– А вот теперь – пора.
Юдка хладнокровно достает из-за пояса два длинных пистоля. Третий, маленький, но зато двухствольный, заткнут за кушак сзади, за спиной.
Запасливый человек – пан Юдка!
– Подвал ищите! А вы со мной, наверх!
Надворный сотник молча разряжает один из пистолей в ближайшую фигуру – и, видимо, в отсвете выстрела успевает заметить новую, подходящую цель, потому что почти сразу стреляет снова.
Разряженные пистоли летят в темноту.
– Хлопцы! Ось они! Рубай вражью силу!
У первого черкаса Рио играючи выбил шаблю и на возврате добавил яблоком рукояти в скулу, швырнув бедолагу прямо на ногайский кинжал в левой руке надворного сотника.
Свист, хруст, хрип.
– Факелы, факелы тащите!
Два разъяренных смерча рубятся бок о бок, двое Заклятых, двое умелых бойцов, двое заживо погребенных мальчишек – и второй убивает за двоих.
Это невозможно, но это так.
Внезапно все кончается.
Рядом никого нет.
Это невозможно, но это так.
Враги отхлынули, не решаясь больше приближаться к двоим безумцам? – или?..
– Отходим, – тихо цедит сквозь зубы надворный сотник, сплевывая кровь. – К лестнице. Медленно.
Мы отходим.
Медленно.
– Как думаете, господин Юдка, наверху… может быть, они уже закончили? – вполголоса интересуется Рио.
– Увы, пан Рио. Я бы почувствовал. Да и вы тоже… полагаю, как откроется, то все заметят…
Тут он прав.
Мы уже на лестнице. Двоим здесь, в теснине перил, еще можно драться рядом, а больше – никак. Значит, еще повоюем… пока пистоли не перезарядят.
Черкасы тем временем шебуршат во мраке; шепчутся. Напрягаю из последних своих сил слух Рио, чтобы услышать, о чем речь – но тут из дальнего коридора, ведущего к нижним башенным коморам, доносится вопль, разом сводящий на нет все мои усилия:
– Пан сотник! Пан сотник! Подвал нашли! Подвал с двумя мертвяками!
– Ярина?! – от ответного крика кровь стынет в жилах.
– Не, пан сотник! Мертвяки-то с усами… Один даже с бородой, благообразный, ровно поп, упокой Господи его душу; а второй, погань такая, в драку полез! Даром что дохлый! Закоченелый уже, с душком, и нога сломана, а Тараса Бульбенка едва не придушил! Мы его шаблюками пошматовали, мертвяка, в смысле, а не Тараса, а оно все равно шевелится! Небось первый мертвяк второго и порешил… то есть второй – первого. Вот харцызяка! А больше – ни макового зернышка, пан сотник…