Рубедо

Ершова Елена

— Отставить шутки! — злился полицейский, выдергивая из машинки испорченный лист. — Называйте по порядку!

— Пусть будет Генрих.

— Фамилию!

— Допустим, Этинг…

Окончание потонуло в визге нетрезвой дамы.

— Сволочь! Паскуда! — визжала она, лупцуя по спине совсем молоденького полицейского, пришедшего в явный ужас от такого напора. — Куда руки распускаешь? Я тебе не дозволяла руки распускать!

— Нужно проверить, нет ли чего запрещенного! — огрызался несчастный.

— Я тебе проверю! Заплати сначала — потом лапай!

— Не обращайте внимания, Маргарита, — сквозь зубы

сцедил Вебер, протискиваясь к противоположным дверям. — Сегодня наши ребята нагрянули в салон на Шмерценгассе. Давно собирались проверить лицензию, а тут и случай подвернулся.

Марго сцепила зубы и пообещала себе, что поговорит с Родионом с глазу на глаз. Хорошенько поговорит, отобьет у мальца охоту просаживать заработанные сестрой гульдены на шлюх. Повзрослел или нет, но сидеть после разговора долго не сможет!

«Только бы выбрался живым», — вздохнулось и сразу же злость куда-то улетучилась.

Что же искали на Шмерценгассе?

Они, наконец, продрались сквозь толпу и вынырнули в коридор. Освещение тут было более приглушенным, дышалось легче. Марго распрямилась и поправила съехавшую набекрень шляпку.

— Что вы искали? — вслух повторила она.

Вебер оглянулся через плечо, аккуратно приглаженные усы дрогнули, но гвалт и суета остались позади, а дальше — лишь тусклые лампы и пустые клетки, в одной из которых — Марго чуяла взволнованным сердцем, — ждал ее маленький Родион.

— Судите сами, — тихо проговорил шеф-инспектор и вытащил сложенные вчетверо листок. — Образчик революционного творчества. Ознакомьтесь.

Марго развернула листок. Ее брови прыгнули, едва она прочла первые строки:

«Никаких забот не зная, открестившись от проблем, трон Ротбурга занимает старый кайзер Эттинген…»

Стихи отпечатаны на хорошей пишущей машинке. Бумага плотная, не из дешевых. Слог — ядовитый, но легкий. Взгляд сам скользил по строчкам:

«Спуску не давал ни разу, нрав крутой и грозный вид, только издает указы так, как Дьюла говорит! У императрицы вовсе поважнее есть дела: неимущим выдать просит то, что собрала казна. В милосердие играя, от реальности бежит, потому и знать не знает, что там Дьюла говорит! На кронпринца рад бы ныне понадеяться народ: он бы Дьюлу взял за вымя, только папа не дает. Так без трона, без короны в рюмку полную глядит, только пишет фельетоны: „Дьюла глупость говорит!“ Это, братцы, вам задача, нерешенная пока: как бы жизнь переиначить, и

прогнать бы дурака? В жилах старого Авьена революция кипит, скоро грянут перемены. И народ заговорит!»

У Марго пересохло во рту. Листок затрясся, и буквы — черные букашки, — посыпались под ноги. Или только тени играли со зрением злую шутку?

Она глубоко вздохнула и подняла глаза. В свете ламп лицо шеф-инспектора Вебера отливало в зелень.

— Вижу, вам понравилось, — сухо произнес он. — Это нашли в кармане вашего младшего брата.

— Не… — слабо простонала она, необдуманно комкая листок.

— Верните, это улика, — Вебер аккуратно выдернул бумагу из ослабевших пальцев, Марго не сопротивлялась. В ушах нарастал шумящий звон, и за плечом шеф-инспектора — где-то в глубине коридора, выныривая из полумрака, — подмигивал покойный барон фон Штейгер.

«От осинки не родятся апельсинки, — глубокомысленно изрекал он. — В семье чужестранца и вольнодумца немудрено вырасти изменником!»

— Нет-нет, — сказала Марго и качнула головой, так что шляпка снова съехала на бок и повисла на шпильках. — Этого не может быть! Родион не способен…

Она замолчала, некстати вспомнив похвальбу брата:

«Рита, удивись! Меня приняли в редакцию студенческой газеты! Теперь я смогу публиковать не только лирические стишки!»

Она закрыла глаза. Гул в ушах нарастал, в них пульсировал отголосок издевательского смеха фон Штейгера и повторялись последние строки: «… революция… кипит революция!»

— Стихи — не единственное, что конфисковали у Родиона, — послышался голос Вебера. — Но те либеральные статейки, по крайней мере, не оскорбляют облик монарха, его семьи и приближенных. Не говоря уже о едком высмеивании Спасителя.

— Это писал не он, — простонала Марго, комкая перчатки. — Родион не мог! Он послушный домашний мальчик…

— Который, однако, арестован в компании шлюх, — Вебер остановился. — Мы пришли.

Домашний мальчик сидел на топчане, уронив голову на руки. Решетчатая тень косо падала на его взмокший лоб. Костюм помят, рукав порван. На щеке — свежая ссадина.

— Родион…

Негромко, шепотом, почти не разлепляя губ. Мальчишка услышал: подскочил, точно его кольнули иглой, затравленный взгляд заметался по камере, остановился на решетке.

— Ты пришла!

Марго приникла к решетке, стиснула железные прутья, как, наверное, хотела стиснуть худенькие плечи Родиона. Он стоял, не смея подойти, и весь трясся не то от озноба, не то от волнения.

— Я понимаю, вам нужно поговорить, — произнес за плечом шеф-инспектор. — Вы друг мне, Маргарита, и потому я не буду мешать. Только скажите: вас нужно обыскивать?

— Нет, — хрипло выдавила она, в тоске оглядываясь на Вебера. — Отто, добрый мой, хороший, верьте! Я грешница и порой веду себя не так, как подобает дворянке и приличной фрау! Но перед вами и Богом я честна!

Вебер накрыл ее ладонь своею, погладил холодные пальцы, отпустил.

— Не будем поминать всуе, — поморщился он. — У вас пять минут.

И отступил в тень.

Марго выдохнула. Сердце колотилось болезненно и гулко. Родион подошел на негнущихся ногах, сказал по-славийски: