Рубедо
Шрифт:
— Ты все такой же упрямец, — вздохнула императрица, подхватывая Генриха под локоть и увлекая прочь от загонов по вымощенной дорожке. — И так же вспыльчив. Меня это тревожит. Надеюсь, выполняешь предписания лейб-медика?
— Не хочу лгать вам, матушка. Но и расстраивать тоже.
— Не хотел, а расстроил. Генрих, ты знаешь, как я тебя люблю и как тревожусь за тебя, даже находясь вдали от Авьена.
— Тогда, возможно, вам стоит бывать тут чаще?
— Мне душно здесь, дорогой.
— Мне тоже.
— Я ищу свободы.
— Все
— Но у Спасителя есть определенные обязательства перед империей.
— Как и у ее величества императрицы.
Мария Стефания рассмеялась, показывая ровные, выложенные в жемчужный ряд зубы.
— С тобой невозможно спорить, мой мальчик.
— Я ищу поддержки, а не спора, — вздохнул, снова почувствовав волнующий аромат цветов и моря. — Но обещаю сделать все, что в моих силах, если это порадует вас.
— Даже жениться?
Они остановились. Беленые конюшни остались позади, по левую руку — постриженные шарами кустарники. Острое желание взять матушку за руку нахлынуло вновь, заставив Генриха до хруста сжать челюсти.
— Отец поставил условие, — выцедил он, глядя исподлобья. — Приурочил помолвку ко дню моего рождения.
— О! — императрица вскинула тонкие брови. — Карл Фридрих и в молодости был крутого нрава.
И отвела лукавые глаза, улыбаясь.
— Я думал, вы не готовы становиться бабушкой, — заметил Генрих.
Императрица сдвинула брови.
— Не говори так, дорогой! Конечно, я не хочу стареть, но Авьену необходим наследник. Ах, — Мария Стефания завела глаза, — как покойная императрица, моя дражайшая свекровь, сетовала, что у меня рождаются только девочки! И как радовалась, когда родился ты.
И снова заулыбалась, нежно глядя на Генриха. Он покривил губы в подобии ответной улыбки.
— Радость не была долгой, не так ли?
— Мое сердце рвется на части, — вздохнула матушка, заламывая брови. — Я многое отдала, чтобы оградить тебя от бед, мой мальчик. Сначала забрала от свекрови, потом — от этого солдафона Гюнтера. Но все равно не уберегла…
Она умолкла. Свет струился по атласу платья. Небо — безоблачное, спокойное. Интересно, в день его смерти будет такое же ясное небо?
Генрих вздрогнул и поежился. Захотелось прижаться к матушке, совсем как в детстве. Спрятать лицо у нее на груди и забыть обо всех печалях и страхах.
— И после меня вы попробовали снова, — сказал он, глядя мимо матери, на ярко-зеленую листву, на желтые дорожки, на пестрых Inachis io [5] , порхающих над клумбами. — И родилась Элизабет…
— У императрицы есть определенные обязательства перед империей, — мягко произнесла Мария Стефания, и в ее голосе послышалась грустинка.
5
Бабочка Павлиний глаз.
— Как и у Спасителя, — в тон ей ответил Генрих. Моргнул и поднял на императрицу серьезные глаза. — Вы хотите
— Так заведено, — откликнулась она. — И не нам менять законы бытия, мой милый.
— А если я попробую? — спросил он. — Изменю то, что начато моим предком Генрихом Первым?
И тотчас умолк, сам испугавшись вопроса. Ресницы матушки дрогнули, она сама затрепетала, как бабочка, накрытая сачком. Еще немного — и порхнет на свободу, испуганная, хрупкая, невесомая. И снова растает, как чудесная дымка, как наркотический сон, оставив его в тоске и одиночестве.
Не сознавая, что делает, Генрих поймал ее ладонь.
Мария Стефания не вскрикнула и не отшатнулась, только глубоко вздохнула и подняла на сына прозрачные глаза.
«Ты не сделаешь мне больно, дорогой?» — читалось в них.
— Я люблю вас, матушка, — сказал он, сжимая ее пальцы. — И ради вас готов жениться хоть на ведьме.
Императрица нервно и заливисто рассмеялась.
— Отчего же на ведьме! Балийская принцесса будет хорошей партией.
— Но у нее длинный нос, — возразил Генрих. — И еще она плоская, как доска.
— Ну а принцесса Ютланда? — не унималась императрица. — Ей шестнадцать, и она не дурна…
— Зато избалована и с несносным характером.
— Не более твоего, мой Генрих.
— И все-таки, — сказал он, поглаживая ее ладонь, и наслаждаясь прикосновением — запретным, почти интимным. — Если вы так желаете сковать меня кандалами брака, что я получу взамен?
— Взамен, — повторила Мария Стефания, задумчиво глядя на сына. — Что же ты хочешь, мой милый?
В горле сразу пересохло. Генрих провел языком по губам, и сипло выговорил, проглатывая окончания и торопясь высказать наболевшее раньше, чем императрица снова оттолкнет его:
— Останьтесь на мою свадьбу. И позвольте хотя бы иногда обнимать вас…
— И только? — императрица приподняла бровь.
— И только, — эхом ответил Генрих.
Павлиний глаз порхнул над его плечом.
Глупые бабочки тянутся к свету, не понимая, что свет может и убивать.
— Хорошо, — наконец, сказала Мария Стефания. — Обещаю.
Солнечные блики рассыпались по ее диадеме. Генрих счастливо вздохнул и уткнулся носом в материнское плечо.
Наверное, любовь тоже может убивать. Неразделенная, без оглядки, тлеющая в сердце с самого детства и не находящая выхода.
— Ну, хватит, хватит, — заговорила императрица, отстраняясь от Генриха и пряча виляющий взгляд. — Я не люблю этого… Ох, да ты совсем одичал! — она нервно засмеялась и поправила прическу. — Мой милый, ради тебя я вытерплю этот душный и шумный Авьен, с его невыносимой помпезностью и фабричным дымом. Ты доволен?
— Да, матушка, — ответил Генрих. Радость пульсировала в височной жилке.
— А я ради вас готов вытерпеть еще один ошейник.
Обеими руками он взял ладонь императрицы и, наконец, коснулся губами. Мария Стефания испустила долгий вздох.