Рубедо
Шрифт:
— Лауданум! — в спину ему крикнул Натаниэль. Генрих взялся за ручку и замер, не оборачиваясь, пока ютландец продолжал: — Опийная настойка. Ее еще не изъяли из оборота. Принимайте по полрюмки, ваше высочество. Возможно, это хотя бы немного облегчит ваше воздержание.
— Пошел к… черту! — ответил Генрих.
И, выйдя, громко захлопнул за собой дверь.
Ротбург.
В тот раз дурной знак появился перед грозой.
Генрих подобрал
Генрих погладил куколку пальцем. В ее оцепенении скрывалось чудо.
— Ваше высочество! Немедленно бросьте!
Подоспевший учитель ударил его по руке — тогда еще по-детски мягкой, не обезображенной ожогами, — и куколка выпала на траву.
— Мертвая голова — дурной знак, — с отвращением произнес Гюнтер и раздавил куколку сапогом — брызнула некрасивая бурая кашица.
Чуда перерождения не случится.
Днем маленький Генрих неутешно плакал и отказывался от обеда. Лейб-медик предположил, что у кронпринца жар и посоветовал бывать чаще на свежем воздухе, поэтому ближе к вечеру учитель Гюнтер взял подопечного на прогулку в охотничий заказник, рассчитывая вернуться до начала грозы.
Не ожидая, что она придет так скоро.
О, да! Никто не ждал, что она начнется так скоро!
Генрих возвращался в реальность, будто поднимался с илистого дна. От каждого вдоха в легкие вонзались острые булавки. От каждого выдоха глазные яблоки пульсировали как желейные шары.
Заседание кабинета получилось коротким и сумбурным. Генрих требовал пересмотреть дело Имре Фехера, косился в подготовленную речь, цепляясь за четко выстроенные фразы, но рот высыхал, слова застревали в горячем горле, и буквы плыли, рассыпались, перемешивались в бурую кашицу, и оттого выступление получилось путанным и неловким.
— Нет оснований для пересмотра, ваше высочество, — скрипел сухой голос епископа Дьюлы, словно мел по грифельной доске. — Вина герра Фехера доказана, и эти доказательства неоспоримы. Точно так же, как неоспоримо участие ютландского подданного Натаниэля Уэнрайта в алхимии и колдовстве. Кабинет министра вынес решение до вашего назначения, и отменить его, увы, не в ваших полномочиях. Так прописано в законе. Но не волнуйтесь, ваше высочество. Мы делаем это для блага страны и короны. Для вашего блага.
Генриху хотелось кричать. Бить ладонью о стол и кричать, что они превысили полномочия, что он регент, что плевать он хотел на древние, покрытые пылью законы, что пусть министры во главе с Дьюлой убираются к черту, иначе он раздавит каждого как гусеницу!
Генрих молчал, задыхаясь на мелководье и обтирая снова и снова проступающий пот. Окружившие его глыбы министров были одинаковы и глухи. От них несло плесенью и отжившими догмами. Вдали погромыхивал гром… а, может, били часы.
Перед грозой всегда неуютно и душно.
Генриху
Немного воздуха и воды.
И морфия. Сильнее всего — морфия.
— Вы утомленно выглядите, ваше высочество, — в конце заседания сказал Дьюла. — Следите за самочувствием. А лучше обратитесь к Богу, — и, понизив голос, добавил: — Ко мне.
Прикосновение его сухих ладоней было как касание змеи. На безымянном пальце кроваво сверкал рубин. Генриху почудилось, что такую же каплю он видел у графа Рогге, но министр Эвиденцбюро давно ушел. Кабинет опустел. Снаружи о рамы плескалась вечерняя мгла.
Очередная неудача: как с госпиталем, как с ружьями, как со всем, что случалось в его нелепой жизни.
Генрих раз за разом пытался прикурить сигару, но искра тлела на кончике ногтя и не хотела разгораться. Как говорил Натан?
«Холь-частицы умирают, оглушенные ядом. Ты умираешь!»
Вздор! У Генриха в запасе целых семь лет. Но он, действительно, умрет, если как можно скорее не примет морфий — с последнего укола прошло одиннадцать часов. Одиннадцать! Можно ли выдержать больше?
От мысли, что выдержать придется, у Генриха холодела шея.
Сигара зажглась с пятой попытки. Хлопнула дверь кабинета, впуская чужой запах, силуэт, шуршание кожи о кожу. У турульского посла все та же ровная осанка, все тот же внимательный взгляд, чем-то похожий на взгляд Дьюлы — немудрено, раз они одной крови.
— Ваше высочество, — по-военному щелкнув каблуками, Медши с достоинством поклонился, макнув волосы в густую тень. Пламя свечей качнулось, Генрих тоже качнул головой — к горлу прыгнул кислый комок, и мозг запульсировал, щетинясь иголками мигрени.
— Рад, что вы откликнулись на мое приглашение, граф, — заговорил Генрих, стараясь быстрее перескочить через пустой официоз и перейти к сути. — И я благодарен вам за помощь и поддержку, которую вы оказываете мне в моих изысканиях.
— Я счастлив служить Спасителю, — Медши снова поклонился, коснувшись ладонью груди. — Мои старания есть результат вашей лояльности.
— А моя лояльность теперь зависит от ваших усилий, — натянуто улыбнулся Генрих, хотя улыбаться совсем не хотелось. — Мы, кажется, слегка повздорили в прошлый раз, но я не сержусь. Мне бы хотелось продолжить нашу дружбу.
— Как пожелает ваше высочество, — глаза Медши пуговично поблескивали, ощупывая взглядом массивные шкафы, книги, пресс-папье, бабочек под стеклянными колпаками. — Простите, если мои прошлые слова показались дерзкими. Но я лишь озабочен судьбой своей страны.
— Как я озабочен Империей, — глухо ответил Генрих, затягиваясь сигарой и надеясь, что тени и дым достаточно скрывают его неприлично-мокрое дергающееся лицо. — Понимаю. В Авьене сейчас неспокойно. Вы слышали об «аптечных погромах»? — он покачал головой, и в груди прыгнула, заскреблась морфиновая тоска. — Больницы закрывают, мой друг Бела. Изымают препараты, без которых создание ламмервайна невозможно.