Ртуть
Шрифт:
«Она ничего не знает», – заключила медсестра.
– Грустно иметь такие красивые сорочки, когда ты сама безобразна. Их следовало бы носить той, чье лицо – само совершенство.
– Только не начинайте опять жаловаться, Хэзел!
– Мне хочется подарить вам одну, вам так пойдет.
– Я ее не приму. Нельзя передаривать подарки.
– Ну, тогда разрешите мне хотя бы сказать вам: вы красивая. Очень красивая. Доставьте мне удовольствие: пользуйтесь своей красотой и радуйтесь ей. Это великий дар.
Перед
Медсестра была не из тех, кто верит в потустороннее. Она знала, что двадцать лет назад здесь утонул человек, и ей не пришлось искать иррациональных объяснений гнетущему чувству, которое навевали эти места.
Вопреки своим ожиданиям никакой могилы она не обнаружила. «И в самом деле, глупо искать ее здесь! Лонкур не стал бы так рисковать. Если бы ставили надгробье везде, где кто-то покончил с собой, и земля и море превратились бы неплотные кладбища».
Однако со стороны, обращенной к Нё, Франсуаза заметила выдававшийся далеко в море каменный выступ в форме стрелы. Она долго смотрела на него: хотя она ничего не знала наверняка, у нее почему-то сжалось сердце.
На следующий день, прибыв на остров, она встретила Капитана, который куда-то собирался.
– Мне нужно в Нё, уладить кое-какие дела. В виде исключения катер сегодня сделает лишний рейс. Не бойтесь, он будет здесь вовремя, чтобы отвезти вас на материк. Я оставляю вас одну с нашей милой больной.
Медсестре подумалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она испугалась, заподозрив ловушку, и пошла к дому как можно медленнее, чтобы видеть, как Лонкур поднимается на борт. Когда катер отчалил, она закрыла за собой дверь и бросилась в курительную.
Она выдвинула все ящики стоявшего там секретера.
Среди бумаг ей попались старые фотографии; на одном портрете стояла дата; 1893 – «год моего рождения», – промелькнуло у нее в голове, и тут она увидела ангельски прекрасное лицо молодой девушки. На обороте чернилами было написано имя: «Адель».
Франсуаза рассмотрела портрет: девушке было на вид лет восемнадцать. Она была так свежа и прекрасна, что дух захватывало.
Непрошеная гостья вдруг вспомнила, что Лонкур был не единственным тюремщиком в этом доме.
Она закрыла ящики и поднялась к своей пациентке.
Та ждала ее, бледная, как полотно.
– Вы опоздали на десять минут.
– Разве это причина, чтобы встречать меня с таким лицом?
– Вы не понимаете! Вы – единственное событие в моей жизни. Раньше вы никогда не опаздывали.
– Я просто прощалась с Капитаном, он уехал до вечера на материк.
– Уехал? А мне он ничего не говорил.
– Он сказал, что ему нужно уладить какие-то дела. К вечеру он вернется.
– Как жаль. Лучше бы он не возвращался и поручил вам
– По-моему, вы не нуждаетесь в сиделке, Хэзел.
– Я нуждаюсь в подруге, и вы это прекрасно знаете. Когда я была маленькой, Кэролайн нередко оставалась ночевать у меня. До самого утра мы рассказывали друг другу истории, придумывали всякие игры, смеялись. Мне так хочется, чтобы это вернулось.
– Нам это уже не по возрасту.
– Какая же вы зануда!
Пока девушка держала во рту термометр, медсестра собиралась с мыслями, чтобы задать ей несколько вопросов. Увы, она подозревала, что Лонкур мог оставить на посту у слуховой трубы кого-нибудь из своих ищеек. Ей оставалось только надеяться, что никто не видел, как она выходила из курительной.
– Тридцать восемь.
Франсуаза зашла на минутку в ванную, вернулась и приступила к привычному массажу. Она уже убедилась, что Хэзел всегда говорила с ней свободно, не подозревая, что старик подслушивает их разговоры; теперь ей хотелось выведать у девушки еще кое-что. И медсестра начала невинным голосом:
– Я думала о нашем вчерашнем разговоре. Пожалуй, вы правы; имена – это важно. Есть такие, что навевают мечты. А какое ваше любимое женское имя?
– Раньше было Кэролайн. Теперь – Франсуаза.
– Вы путаете вкусы с привязанностями.
– Это правда, но только отчасти. Например, если бы вас звали Джозианой, это имя не стало бы моим любимым.
– А разве нет имен, которые вы бы любили, хоть никогда и не встречали людей, носивших их? – продолжала старшая подруга, надеясь, что страж, который наверняка их слушает, не придерется к этим вопросам, далеким от медицины.
– Никогда об этом не задумывалась. А вы?
– А я люблю имя Адель. Хотя у меня никогда не было знакомой Адели.
Девушка рассмеялась; медсестра не знала, как это следовало понимать.
– Вы такая же, как я! Адель – очень похоже на то, как вы на свой французский манер произносите мое имя – Азель.
– Действительно, я об этом не подумала, – изумленно согласилась Франсуаза.
– У вас, как и у меня, вкусы зависят от привязанностей. Если, конечно, я ваша подруга, – добавила она, посерьезнев.
– Конечно, и вы это прекрасно знаете. Как вы думаете, Хэзел и Адель означают одно и то же?
– Вряд ли. Но звучание часто важнее смысла. Адель – да, это красиво. У меня тоже никогда не было знакомой Адели.
«Она не лжет», – подумала медсестра.
Франсуаза Шавень снова наведалась в архив больницы Нё; ни одной Адели среди умерших в 1903 году не оказалось.
Она напрягла память, пытаясь вспомнить, как выглядел почерк Лонкура. «Я, возможно, зря ломаю голову, если писал под его диктовку кто-нибудь из персонала – или если надпись на фотокарточке сделана не рукой Капитана».