Розы в декабре
Шрифт:
выступления детей. Хаки иногда пугают непосвященных до смерти. Вообще-то
говоря, именно для этого сей ритуал и предназначен. Мне следовало предупредить
вас вчера вечером, что здесь, у Кэмпбеллов, он исполняется каждое утро. Я и сам
неплохо умею исполнять его, мы всегда открывали так спортивные соревнования в
школе. И школьные концерты. Среднюю школу я кончал в Данидине. А теперь пора
подкрепиться. Завтрак готов.
— Завтра я помогу вам. Я и сегодня хотела,
будильнике…
Эдвард пожал плечами:
— Мы и не ждали этого в первое же утро. Вы очень устали. Но вообще, когда я
дома, я всегда готовлю завтрак. Элизабет мне помогает.
— Элизабет, а не Виктория? Я еще вчера вечером обратила внимание, что…
— Виктория просто терпеть не может готовить, а Элизабет очень любит. Зато Вики
убирает постели. Мне кажется, гораздо лучше и удобнее предоставить им делать
то, к чему каждый более склонен.
Фиона с негодованием посмотрела на него:
— Я не сторонница подобной философии. Для развития детей это не очень подходит.
Виктория должна научиться готовить.
— Вы сами убедитесь, что игра не стоит свеч, — бросил Эдвард и, насвистывая, удалился.
Фиона подумала про себя, что лучше бы ему насвистывать другой мотив.
Все юные Кэмпбеллы были уже не в костюмах маори, а в весьма приличной
европейской одежде: девочки в килтах клана Кэмпбеллов Аргильских и в алых
джерси; мальчики в светло-серых шортах, шотландках и зеленых пуловерах. Для
Фионы эти наряды символизировали их двойственную сущность — полумаори, полушотландцы. Виктория отнесла поднос с едой в комнату мисс Трудингтон, потому
что она всегда завтракает в постели.
— Поначалу Труди ни в какую не хотела с этим соглашаться, она спартанка по
натуре, но потом поняла, что остальным придется всегда ее ждать. Она
беспокоится, что задерживает нас из-за того, что долго занимает ванную
комнату.
Фионе было неприятно видеть, что Эдвард заботится о других, что он груб не со
всеми.
На кухне было тепло и уютно. Она, несомненно, была такой, как в дни пионеров: с
двумя очагами, с длинным, тщательно выскобленным столом и буфетом, но с
современной металлической раковиной и мойкой, пластиковыми табуретами, ярко
расписанными шкафами, всеми современными удобствами, которые позволяла мощность
генератора.
— Нам бы нужно завести рефрижератор с глубокой заморозкой, что решило бы
проблему с хлебом, но пока, увы… Надеюсь, как-нибудь это разрешится. А пока, поскольку ни у кого нет времени на выпечку хлеба, мы едим черствый — жарим его
в тостере. Хлеб нам завозят из Ванаки на катере.
Завтрак был
том, что дружеский настрой необходим для детей, и похвалила хозяина: — Вы замечательный повар, мистер Кэмпбелл.
— Куда от этого денешься — на дорогах поневоле приходится учиться готовить.
— На дорогах? — не понимая, переспросила Фиона.
— Ах да, вы ничего не знаете. Ваша легкомысленная подруга ничего вам не
рассказала.
— Не называйте ее легкомысленной, — осадила его Фиона. — Просто она была вне
себя от счастья. И к тому же страшно торопилась.
— Это называется любовь! — со вздохом произнес Эдвард. — С женщинами всегда
так, насколько я знаю. Мужчину это не выбивает из колеи. Для него любовь не
самое главное.
— Мама говорила, что любовь — самое главное, дядя Эдвард, — внезапно вмешалась
Виктория. — Она говорила: “Это первое и главное, а… а…” — ох, я забыла.
Эдвард взглянул на племянницу, и лицо у него смягчилось.
— “А все остальное приложится”. Знаю, Виктория, Ранги нередко это говорила.
Конечно, она права, а не я.
Фиона была ошеломлена. Как? Эдвард Кэмпбелл признает, что он не прав? И о
Рангимарие говорит в настоящем времени. Как будто она все еще с ними.
— Да, так вы спрашивали о дорогах, — вернулся к начатой теме Эдвард. — Я
инженер. Был инженером. Прокладывал дорогу к западному побережью. С другой
стороны озера. Но сейчас вернулся к тому, с чего начал, — к овцеводству.
Его вернула сюда гибель отца ребятишек.
— Да, вспомнил, — сказал Эдвард, вставая и отодвигая стул. — Я должен сказать
вам пару слов до начала занятий. Дети, уберите со стола. Труди сказала, что
будет мыть посуду, пока у нас все не наладится.
Эдвард помедлил у двери и посмотрел на Фиону.
— Комната, что я вам сейчас покажу, имеет общую дверь с вашей спальней. Я
представлял себе будущую гувернантку во всех отношениях идеально подходящей
детям. Она в моем воображении была зрелой и нравственно здоровой и с каким-то
особым шармом, который действительно дается страданием, как вы говорили. И я
решил отдать ей эту комнату — ту, в которой жила Рангимарие, — в качестве
гостиной. При жизни Ранги это было сердце дома. Я сказал о своем решении детям
и не хотел бы, чтоб они подумали, будто вы разочаровали меня.
Фиона чувствовала, с какой неохотой уступает он заветную комнату. Судя по
всему, память о Рангимарие здесь превратилась в культ. Фиона с трудом подавила