Розы на снегу
Шрифт:
— А как пытать бы стали? — спросил сын.
Отец подумал, положил ладонь на плечо сына и сказал:
— Человек и в жизни и в смерти должен оставаться человеком. Понял? Тебя пытают, а ты помни: пришел твой смертный час. И встретить его надо по-нашему. Ведь коли не выдержишь, все равно убьют. Так лучше уж выдержать, сынок. Такой он, наш советский закон…
Галина, слышавшая этот разговор, после колола себе руки, испытывала: выдержит ли, если начнут пытать?
Прошла зима в ожидании беды. Прошла весна. И лето прошло. Все
Когда октябрь позолотил леса, беда ввалилась на двор Ильиных.
Отец уехал, как и всегда, на мельницу. А вскоре на улице протарахтел и умолк дизель военного грузовика. Загрохотали по половицам сапоги гитлеровцев. Полетели на пол подушки, сенники.
— Где есть хозяин? В лесу? Партизан?
— Уехал он, — стараясь казаться спокойной, говорила Екатерина Васильевна. — По делам уехал. Были бы пораньше, еще бы застали.
— Гут. Мы не торопиться.
Улучив секундочку, Екатерина Васильевна сказала Валентину:
— Беги, сыночек. Предупреди отца. Ты ему только покажись. Он поймет.
И Валентин задами кинулся к отцу. Бежал, пока в боку не закололо. А закололо — все одно бежал. Примчался, а на мельнице полно людей в ненавистных мундирах. Покрутился. Увидел отца.
И отец его увидел. Понял, что беда с ним случилась, и попросил мельника:
— Помоги уйти сыну…
— Ладно, Ильич…
А солдаты уже шарили по возам, придирчиво разглядывали удостоверения.
— Ты есть кто? — спросили у Ильина.
— Зерно вот привез.
— Где?
— Да вон, на возу.
— О, совсем богатый хозяин. Столько зерна!
— Поработал, вот и богатый…
— Это мы проверим! Бандит, партизан!
Удар в челюсть свалил Ильина наземь. Сомнений не оставалось: искали его. Других не били.
— Вези домой. Шнеллер!
Пока ехали назад, Алексея Ильича принимались бить несколько раз. Он так и появился в родном доме с окровавленным лицом. Поставили к стене.
— Отвечай! Чей есть хлеб? Кому вез?
— Мой хлеб…
Его опять били. А он молчал. И не проронил ни стона. Потом Алексея Ильича выволокли во двор, бросили в телегу. Сюда же привели старосту и Федора Карнышова. Всех повезли в Сланцы. Екатерине Васильевне приказали:
— Сидеть. Не отлучаться.
В доме Ильиных в ту ночь не спали. Лишь временами Галина, устав плакать, впадала в забытье. Прокричали первые петухи. Девочка очнулась, услышав материнский крик:
— Вставай, вставай! Пожар!
За черным стеклом метались тревожные сполохи большого пламени. Наверху что-то трещало. Дым уже заполнил горницу. Екатерина Васильевна и Галина, прихватив кое-какие пожитки, выскочили на улицу.
Женщины, старики, дети, сбившись в испуганные группки, с ужасом наблюдали,
Занялся поздний рассвет. От Попковой Горы остались одни пепелища. Легкий ветер разносил окрест запах гари. Кто-то пытался гасить пламя, кто-то искал остатки утвари.
К полудню в бывшей деревне объявился староста. Он прошел прямо к месту, где еще вечером стояла изба Ильиных, и прохрипел, глядя в землю:
— Твоего, Катерина, вместе с Федором, расстреляли…
Сбежались женщины. Староста вертел непослушными пальцами самокрутку, рассказывал:
— Всю ночь допрашивали… Потом вывели на улицу… Смотрите, говорят, горит ваша деревня. И дети, и жены — тоже горят… Ляксей молчал. Кремень, а не человек…
Галина подумала, как горек был конец отца, если в свою последнюю ночь он узнал, что остался один на всей земле. И она представила его сухощавую фигуру и зарево в полнеба. И бессильную ярость. А староста говорил, коротко затягиваясь ядовитой махрой:
— Ляксей все Федора шпынял: молчи, мол, и так убьют, и так убьют. Помрем людьми, хозяевами земли своей…
На другой день погорельцы устроились в трех уцелевших на окраине домишках. Несколько молодых женщин запрягли телегу, набросали соломы и двинулись в Сланцы. Гремели колеса по схваченной утренником земле. Неслись облака. А женщины пели — откуда и сил взяли. «Во кузнице» пели, «Пошли девки на работу» пели. Солдаты с постов, что тут и там были понатыканы, подходили к телеге, тискали их, гоготали.
— Руссише фрау — карашо!
Так вот и доехали до места. Потом руками откапывали расстрелянных. И, прикрыв страшный груз рогожей, закидав соломой, возвращались назад. И опять, завидев солдат, пели соседки Ильиных, пели, глотая слезы. И солдаты опять кричали:
— Карашо! Давай, давай!
Похоронили Алексея Ильина и Федора Карнышова с тайном месте. И повзрослевший в одночасье Валентин натянул свитер, в котором отец принял смерть…
Мальчик никогда не слышал легенду о Тиле Уленшпигеле, в чье сердце стучался пепел Клааса. Но поступил так же, как поступают настоящие люди… Их можно убить, уничтожить, стереть с лица земли, развеять пеплом, но их невозможно покорить.
Власти, пекшиеся о «новом порядке», открыли в районе школу.
— Не пойду, — заявила Галина.
— Пойдешь, — сказал Валентин.
— Как можно, — возмущалась девочка, — учат закон божий, а учителя наши, русские! Особенно этот Геннадий Петрович Бобров! Говорят, в Красной Армии служил…
— Мало что говорят, — отрезал брат. — Ты учись и молчи. Да вот к тебе и просьба: передай, чтобы никто не видел, эту бумажку Геннадию Петровичу. Только так, чтобы ни одна душа…
И Галина передала бумажку. А потом и от Геннадия Петровича передавала Валентину то конверт, то условную фразу. Однажды, перепуганная насмерть, прибежала домой: