Роза Марена
Шрифт:
Пластмассовая тарелочка снова пролетела мимо, опять немецкая овчарка бросилась за ней, но в этот раз Рамон едва ли заметил пса. Его плоть под рукой копа напряглась до предела, и он чувствовал себя, словно мышь, попавшая в лапы кошки.
В этот раз пальцы сжались чуть сильнее, и Рамон издал негромкий хриплый стон. По его щекам цвета кофе с молоком струились ручьи пота; тоненькие усики смахивали на мертвого земляного червя под проливным дождем.
— Догадываешься почему, Рамон?
— Нет, — выдавил Сандерс.
— Потому что женщина, выбросившая кредитную карточку, — моя жена, — сказал Дэниеле. — Вот почему смеялись Леффингуэлл
«Пожалуйста, — мысленно кричал Рамон, — пожалуйста, не делайте мне больно, я скажу все, что хотите, только не делайте мне больно!» Ему хотелось сказать эти слова вслух, но он лишился дара речи. Он не мог произнести ни звука. Его гортань сузилась до размеров миниатюрного клапана.
Рослый полицейский склонился к нему поближе, настолько близко, что Рамон услышал запах сигарет и шотландского виски в его дыхании.
— Теперь, когда я поделился с тобой своими сокровенными мыслями, я хочу, чтобы ты сделал то же самое. — Поглаживание прекратилось, и сильные пальцы сомкнулись вокруг яичек Рамона, легко прощупывающихся через тонкую ткань брюк. Над ладонью копа явственно просматривалась форма напряженного пениса; он смахивал на игрушечную бейсбольную биту, которую можно купить в сувенирном киоске рядом с любым стадионом. Рамон ощущал силу руки копа. — И тебе же будет лучше, если ты поделишься со мной прямо сейчас, Рамон. И знаешь почему?
Рамон молча покачал головой. Ему казалось, что кто-то открутил внутри него кран с теплой водой и теперь вода сочится через поры кожи по всему телу.
Дэниеле протянул правую руку — ту, в которой держал теннисный мяч, — и поднес ее к носу Рамона. Затем сжал его с внезапной злой силой. Раздался хлопок и короткое громкое шипение, тут же угасшее Дпф-ф-ф-ф! Пальцы проткнули мохнатую полупрозрачную поверхность мяча, который, лишившись воздуха, превратился в лепешку.
— Левой рукой я могу сделать та же самое, — пояснил Дэниеле. — Ты мне веришь?
Рамон попытался сказать, что он верит, конечно же, верит ему, но обнаружил, что дар речи все еще не вернулся. Он кивнул.
— И будешь иметь это в виду?
Он снова кивнул.
— Вот и славненько. А теперь о том, что я хочу услышать от тебя, Рамон. Я знаю, ты всего лишь маленький вонючий педик, который в жизни не имел дела с женщинами, разве что пару раз трахнул собственную мамашу, когда был помоложе, знаешь, мне почему-то кажется, что ты это сделал, признаться, ты производить такое впечатление — ну да ладно. Напряги — свое воображение. Как ты думаешь, приятна вернуться домой и увидеть, что твоя жена, женщина, которая клялась любить, почитать и, мать твою, повиноваться тебе, — так вот, она сбежала из дому, прихватив с собой твою кредитную карточку? Как ты полагаешь, приятно узнать, что она получила по ней деньги, чтобы оплатить себе каникулы, а потом выкинула ее в мусорный ящик на автовокзале, где ее и нашел грязный вонючий гомик вроде тебя?
— Не очень, — прошептал Рамон. — Я думаю, это очень неприятно, пожалуйста, офицер, не делайте мне больно, прошу вас, не делайте…
Дэниеле медленно сжал руку, сжал ее так,
— Что, не нравится? — прошептал Дэниеле ему в лицо. От его дыхания несло теплом, паром, виски и сигаретами. — Неужели на большее ты не способен? Что случилось с твоим языком, дружок? Ты случайно не онемел? Все же… это не тот ответ, который я хотел бы получить.
Рука расслабилась, но только чуть-чуть. Нижняя часть живота Рамона превратилась в море боли, но пенис его по-прежнему оставался напряженным. Он всегда старался избегать боли, не понимая извращенцев, которые наслаждаются ею, и эрекция не
спала, по всей видимости из-за того, что коп уперся ему в пах основанием ладони, перекрывая отток крови. Он поклялся себе в том, что если ему удастся выбраться из этой передряги живым, он прямиком отправится в церковь Святого Патрика и произнесет пятьдесят молитв во славу матери Божьей Марии.
Пятьдесят? Сто пятьдесят!
— Они смеялись надо мной, — повторил коп, кивая подбородком в сторону нового, блестящего стеклом здания полицейского управления через улицу. — Они смеются, еще как смеются. Большой крепкий Норман Дэниеле, вы слышали? От него удрала жена! Вот так потеха! К тому же она забрала с его счета почти все деньги, представляете?
Дэниеле издал невнятный вой, похожий на тот, что сопровождает посетителей зоопарка, прогуливающихся между клетками с животными, и снова сжал плоть Рамона. Боль взвилась до самого мозга. Мужчина с усиками подался вперед, и его стошнило на собственные колени — его вырвало, и он выплевывал белые куски творога в коричневых полосках, представлявшие собой остатки сырной запеканки, которую он съел за завтраком. Дэниеле, похоже, ничего не замечал. Он уставился в небо над спортивной площадкой, погруженный в мир своих мыслей.
— Как ты думаешь, я позволю им таскать тебя по кабинетам, чтобы и другие могли посмеяться? — спросил он. — Чтобы они могли повеселиться не только в полицейском управлении, но и в зале суда? Нет, я этого не допущу.
Повернувшись, он заглянул в глаза Рамону. Он улыбался. От вида его улыбки Рамону захотелось кричать.
— Вот и настало время для главного вопроса, — сказал полицейский. — И если ты соврешь, я оторву объект твоей гордости и скормлю его тебе же.
Дэниеле снова сжал яички Сандерса, и в этот раз перед глазами парня поплыли темные круги. Рамон отчаянно пытался сохранить ясность рассудка. Если он потеряет сознание, коп, скорее всего, разозлится и убьет его на месте.
— Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Да! — произнес Рамон сквозь душившие его рыдания. — Я понимаю! Я понимаю!
— Ты был на автовокзале, ты видел, как она сунула кредитную карточку в мусорную корзину. Это мне известно. Теперь я хотел бы знать, куда она отправилась потом.
Рамон едва не расплакался от облегчения, ибо случилось так, что, вне всякого ожидания, он знал ответ. Он проводил тогда взглядом женщину, проверяя, не оглянется ли она… а потом, пятью минутами позже, после того как, обрадованный неожиданной находкой, сунул пластиковую карточку в бумажник, снова заметил ее. На нее трудно было не обратить внимания — красный шарфик, яркий, как свежевыкрашенная стена одинокого амбара в поле, бросался в глаза.