Ровно в полночь
Шрифт:
– Сделаем. – Мерлен довольно покосился на меня. – Похоже, вы взялись за дело, Канетон? Можете объяснить, почему?
– Двенадцать тысяч франков – вот вам объяснение. – Ответил я слишком быстро, и потому уже спокойнее добавил: – При условии, восемь тысяч я получу вперед и вдвое больше, если сяду за решетку.
Мерлен кивнул.
– И еще одно, – сказал я. – Вы – адвокат Мэгенхерда. Мне нужна гарантия, что он никого не насиловал, и что так рвется в Лихтенштейн, чтобы сберечь свой капитал,
Он улыбнулся, словно сытый кот.
– Вы стали моралистом? Желаете сражаться за истину и справедливость?
– Я почему-то думал, – отрезал я, – что тем и занимался, когда мы познакомились в войну.
– В войну с моралью проще, – он вздохнул, – но я даю вам слово: Мэгенхерд не совершал насилия и не охотится за чужими деньгами. Вы сами поверите, когда познакомитесь с ним.
И тут же Мерлен взорвался.
– Это же платье мэтра! Это... это воровство! Ваш Гопкинс – жулик и шпион!..
Когда он выпустил пар, я заметил:
– Согласен, сходство есть, но есть и различия.
Правда, я лично их не видел.
– Какие там отличия! Это платье мэтра! Вашему Гопкинсу до поры такие штуки прощались. Но теперь он попался.
Я задумчиво произнес:
– Сомневаюсь, что Гопкинс сдастся без боя.
– Хорошо, будет вам бой! – Он зашагал к выходу. Манекенщица двигалась по помосту вровень с ним.
Мерлен с Гопкинсом застряли в дверях, стараясь не глядеть друг на друга. Я улыбнулся обоим и обратился к Мерлену:
– Простите, мне нужно переговорить с клиентом.
– Посоветуйте ему этой же ночью перерезать себе глотку или завтра срочно добыть денег побольше. Ладно, я позвоню. – Он ухмыльнулся и зашагал прочь.
Гопкинс спросил:
– Так наши дела? Как полагаете, есть у него основания подать иск?
– Нет. Но я притворился встревоженным, так что они попытаются поднажать. – Я взглянул на часы. – Возможно, обратится к прессе. Время у него есть.
– Великолепно! – Рон, ухмыляясь, хлопнул меня по плечу.
– Когда-нибудь вы зарветесь, Рон, и получите по шапке.
– Но я обязан это делать. А если им надоест, и они перестанут поднимать шум – что тогда?
– Тогда никто в Париже не станет покупать ваши тряпки.
– Верно, дружище, – уныло кивнул он. – С этикеткой "Paris" можно продать даже угольный мешок. Поймите правильно – я преклоняюсь перед Парижем. Здорово у них получается. Но дело не в том. Работать хорошо – это еще не все. – Он махнул рукой в сторону проплывавших мимо манекенщиц.
Я пожал плечами.
– Тогда за чем же дело? Смените имя на Рона Париса и поставьте свое имя на этикетку.
Он уставился на меня, потом едва не задушил в объятиях.
– Силен, дружище! Не зря я тебя нанял вместо всяких адвокатов.
3
На следующий день около одиннадцати вечера я сошел с поезда в Кемпере. Под новым голубым плащем был новый же коричневый пиджак спортивного покроя с медными пуговицами, швейцарская голубая рубашка шелковистого поплина, застегнутая доверху, но без галстука, и темно-серые брюки. И ко всему – свежая короткая стрижка.
Демонстрировать моды я не собирался, просто старался выглядеть как можно более французом. В таком наряде на меня не обратят внимания жандармы, если начнутся поиски высокого худого сорокалетнего англичанина. Но не настолько все-таки французом, чтобы мой английский паспорт мог вызвать подозрения. Сделать новые документы не хватило времени.
Низко нависшие тучи гасили огни, на вокзальной площади стояли лужи после недавнего дождя.
Я отыскал ресторан напротив вокзала и вошел внутрь.
Только за несколькими столиками еще задержались клиенты, допивая кофе или коньяк. Гарсон кисло покосился на меня и поспешил объявить, что они закрываются.
Я подошел к сидящему в одиночестве мужчине и сказал:
– Простите, вы не видели девушку...
Он отмахнулся.
– Ладно, все в порядке. Харви Лоуэлл.
– Луис Кейн.
Я сел, гарсон уже крутился рядом.
– Хотите выпить? – спросил Лоуэлл.
– "Марч", если можно.
Лоуэлл щелкнул пальцами:
– Один "Марч".
– А вы?
Он покачал головой.
– Не сегодня.
Мы принялись разглядывать друг друга. Он был крепко сложен, немного моложе и на пару дюймов ниже меня.
Довольно коротко подстриженные русые волосы торчали жестким ежиком. Большой суровый рот и голубые светлые глаза, быстро менявшие свое выражение или вдруг совершенно застывавшими. Глубокие складки от носа ко рту, мешки под глазами и морщины на лбу – вот и все.
Он отказался от моих сигарет и левой рукой потянулся к пачке "Житан" на столе.
– Каков план действий?
– Машину пригонят попозже. А в два часа ночи мы с фонарем ждем на пляже бухты Одерн. Мэгенхерд приплывает на лодке – и мы трогаемся.
– Маршрут?
– Тур нам не миновать. Потом я возьму южнее: Бурж, Бур, Женева. В Женеве рассчитываю быть к шести вечера. Оттуда до Лихтенштейна часов шесть пути.
Подумав, он кивнул.
– Насчет тех типов, которые нас попытаются остановить, что-то известно?
– Мерлен толком не знает. Но как-то это связано с делами Мэгенхерда в Лихтенштейне. Похоже, его хотят убрать. Он имеет какое-то отношение к "Каспар АГ".