Роверандом
Шрифт:
— В этом непременно должна была содержаться хоть крошечная капелька магии. Потому что дети любили их до умопомрачения, и ели их безостановочно, и не могли прекратить есть даже после того, как уронили и изваляли в песке.
Однако еще больше денег зарабатывала миссис Артаксеркс. Прошу прощения — миссис А. Пам.
Ведь она содержала купальни, а также палатки и вагончики для переодевания [84] на пляже, и давала уроки плавания, и ездила в сидячей ванне, запряженной двумя белыми пони, и надевала сногсшибательные драгоценности морского царя… Одним словом, она стала очень знаменитой.
84
В 1920–х
Так что никто даже и не вспоминал про ее хвост!
Однако в настоящий момент Ровер все еще медленно бредет по деревенским улицам и проезжим дорогам, следуя за своим носом, который обязательно в конце концов приведет его домой, как это свойственно собачьим носам…
«Не все сны Человека–на–Луне сбываются. Он сам так сказал, — думал Ровер, бесшумно скользя вдоль дороги. — Этот–то не сбудется. Ах, как жалко… Я ведь даже не знаю, как называется то место, где живет мальчик».
Как он обнаружил, суша подчас была местом не менее опасным для собаки, чем Луна или океан, хотя гораздо более скучным. Автомобиль за автомобилем, полные одних и тех же людей (так думал Ровер), летели мимо него невесть куда, обдавая тучами пыли и вонючего газа [85] .
— Никогда не поверю, что хотя бы половина из этих людей знает, куда они едут или почему они туда едут или узнают это, когда приедут, — ворчал Ровер, кашляя и задыхаясь.
Когда лапы его уставали от трудных, мрачных черных дорог, он сворачивал в поля и бесцельно блуждал в них, слегка играл с птичками и кроликами и неоднократно упоительно дрался с другими собаками, временами со всех ног улепетывая от больших псов.
85
На всем протяжении повествования в «Роверандоме» Толкин время от времени находит возможность продемонстрировать свое отношение к загрязнению окружающей среды и последствиям цивилизации. Человек на вершине Сноудона был из тех, что плюют на соблюдение чистоты в общественных местах; мазут вызывал у Нйорда ужасный кашель; преображение Артаксеркса в «хорошего» подчеркивается тем, что он прибирает весь тот «свинарник», который оставляют на берегу его посетители. Уличное движение во времена «Роверандома» было значительно меньше, чем сегодня, но, по ощущению Толкина, и этого было более чем достаточно. Ср. с его поэмой «Прогресс в городке Бимбл» (опубликована в 1931 году), в которой, согласно выводам биографа Толкина X. Карпентера, отражены чувства Толкина по отношению к Файли после посещения этого памятного ему места в 1922 году. В городке Бимбл он видит сквозь витрину:
«сигареты и жевательную резинку (завернутые в обертку, уложенные в пачки специально, чтобы ими можно было сорить на траве и на берегу); шумные гаражи, где мрачные люди трудятся в поте лица, гремят и орут, а машины гудят, а огни вспыхивают, — и так всю ночь: веселенькое дело! Иногда (но редко) сквозь весь этот гам слышны крики мальчишек; иногда в позднее время, когда мимо не проносятся с грохотом мотоциклы, можно услышать (если только очень захотеть), как спокойно плещет у берега море. Плещет обо что? О сбившиеся в груду апельсиновые корки и громоздящиеся банановые шкурки;
И таким образом, наконец–то, недели или месяцы спустя с того момента, как началась наша история (он сам не мог бы сказать точно, сколько прошло времени), он вернулся к своим родным садовым воротам.
И там, на лужайке, играл желтым мячом маленький мальчик! Сон стал явью — совсем как то, о чем он и не мечтал…
— Это же Роверандом! — закричал мальчик. И Ровер сел на задние лапы, и стал «просить», и не мог ничего пролаять, потому что у него вдруг пропал голос, а маленький мальчик обнял его, погладил по голове, а потом бросился в дом с криком: «Мой маленький просящий песик вернулся, большой и настоящий!»
Он все рассказал своей бабушке…
…Ну откуда же Ровер мог знать, что все это время он принадлежал бабушке мальчика?! Ведь к тому моменту, как его заколдовали, нашему псу было всего лишь два месяца…
Однако мне интересно, что знали об этом Псаматос и Артаксеркс?
Бабушка очень удивилась возвращению своей собаки, прекрасно выглядевшей, вовсе не сбитой машиной и не раздавленной велосипедом. Она никак не могла взять в толк, о чем это ей рассказывает малыш, и ему приходилось снова и снова пересказывать ей все, что он знал. С большим трудом, поскольку она была все–таки чу–у–точку туговата на ухо, бабушка поняла, что собаку теперь нужно звать Роверандомом, а не Ровером, потому что так сказал Человек–на–Луне («ну, надо же, какие у ребенка оригинальные идеи…»), и что теперь он принадлежит не ей, а мальчику, потому что мама принесла его домой с креветками («хорошо, хорошо, милый, пусть будет так, если хочешь, а я–то думала, что это я купила его у сына садовника…»).
Разумеется, я не стану пересказывать весь их спор — он был долгим и запутанным, как часто бывает, когда обе стороны правы. Ведь вам важно только то, что с тех пор пса стали звать Роверандомом, и что отныне он принадлежал мальчику, и что, когда время пребывания мальчиков у их бабушки закончилось, он вернулся с ними в дом, где однажды уже сидел на комоде. Конечно же, Роверандом никогда больше этого не делал.
Иногда он жил в деревне, большую же часть времени — в белом доме на обрыве над морем.
Он очень подружился со старым Псаматосом. Не настолько, конечно, чтобы выбрасывать из его имени букву «П», но вполне достаточно, чтобы, когда он уже вырос во взрослую, достойную собаку, будить его, вытаскивая из песка, и долго–предолго болтать с ним.
Правда–правда, когда Роверандом вырос, он стал очень мудрым и пользовался в округе огромным авторитетом.
И пережил за свою жизнь еще массу других приключений, во многих из которых участвовал и мальчик.
Однако эти, о которых я вам рассказал, были, наверное, самыми необычными и самыми восхитительными из всех.
Вот только Тинкер говорит, что не верит здесь ни единому слову. Кошки ревнивы!