Рота, подъем!

Ханин Александр

Болат отсчитал мне чистые пододеяльники, простыни и прочее. Я расписался в журнале и, хлопнув по рукам, мы расстались.

– Принес? – встретил меня старшина.

– Угу.

– Все в норме? – прищурился прапорщик.

– А как же, – улыбнулся я.

– Тогда у меня к тебе будет задание.- И прапорщик отвел меня в каптерку, выгнав из нее всех остальных.

– Смотри сюда, Ханин. – С этими словами он достал исписанные половинки листов. – В армии существует закон о выплате штрафа за потерянные или испорченные вещи. Сам видишь – кругом бардак,

солдаты теряют постоянно, а виноват кто? Старшина. А у меня нет денег расплачиваться за недостачу. Значит, чтобы этого не было, мы собираем объяснительные с тех солдат, которые теряют обмундирование и, не дай бог, вооружение.

– И что с этим делать?

– Я их подаю в приказ, и с них удержат, как положено. За расхлябанность. Твоя задача – собрать с раздолбаев, которые за своими трусами и портянками уследить не могут, такие объяснительные.

Чтобы писали по образцу, а ты мне будешь отчитываться. Усек?

– Усек.

– Ну и славненько. А пока гуляй. Вечером в наряд по роте заступаешь.

До наряда дело не дошло. После обеда в роту буквально влетел Костин.

– Ты тут? Молодец. Пошли. Быстро.

Мы вышли из казармы и быстрым шагом пошли по направлению к штабу полка. Майору все отдавали честь. Я с запозданием поднимал руку к пилотке, семеня за начштабом, отчего чувствовал себя почти командиром роты. Костин, думая о чем-то своем, почти бежал в штаб так, что я еле поспевал за ним.

– Давай, давай, не отставай, – подгонял он меня, не поворачивая головы.

Мы вошли в здание штаба полка, поднялись на второй этаж, и

Костин, предварительно стукнув в уже известную мне дверь, поинтересовался:

– Разрешите войти, товарищ майор?

– Входи.

Мы вошли в кабинет майора Егоркина. Перед майором стояла большая банка с карандашами, которые он правил острым выкидным ножом.

– Значит можешь ватман достать? – перешел с места в карьер начштаба.

– Могу, – подтвердил я.

– А сколько можешь? – дал наводящий вопрос майор.

– А сколько нужно? – по-одесски ответил я вопросом на вопрос.

– Чем больше – тем лучше, – не отступал начштаба.

– Десять листов.

– Тридцать.

– Больше двадцати просто не увезу.

– А прислать не могут? – начал майор.

– Товарищ майор. Надо приехать, с отцом поговорить, он должен в отдел спуститься, – сделал я ударение на последнем слове.

– И сколько тебе для этого надо?

– Пять дней.

– Обалдел? Три.

– Да у меня день дороги туда, день обратно. А родителей поглядеть? А невесту?

– У тебя и невеста есть? Ладно. Даю четыре дня и, чтобы, "как штык".

– Четыре дня и увольнительную в город на сегодня, – торговался я.

– А увольнительная тебе зачем? – опешил Егоркин моей наглости.

– Я тогда смогу сейчас выйти в город. Командировочное нужно с завтрашнего дня. Я сяду сегодня на поезд, а завтра, когда приеду, у меня уже будет действовать командировочное…

– Вот все продумал, – цокнул языком начштаба. – Поезд во сколько?

– Через полтора

часа.

– Успеешь?

– Постараюсь.

– Майор, – посмотрел на Костина Егоркин. – Прикажи старшине его собрать и проверить, я дам команду выписать ему срочно документы. Но отпуск я тебе дать не могу, только "по семейным обстоятельствам", – добавил он мне.

Такие мелочи меня не интересовали. В мыслях я уже мчался домой.

Через пятьдесят минут я стоял у окошка воинских касс, пытаясь убедить сидящего за грязным стеклом с дырочками, уставшего от просьб капитана дать мне возможность купить билет. Капитан отсылал меня в обычные кассы, показывая на часы. В беготне между кассами подошел поезд, и капитан, вышедший из своей будки, толкнул меня в сторону выхода на перрон:

– Беги к начальнику поезда, плачь, что мама больная, что бабушка умирает, что угодно, чтобы только посадил.

Поезд Горький – Ленинград был переполнен, и начальник поезда категорически отказывался брать кого бы то ни было из стоящих на вокзале. Я врал напропалую, и имеющий власть человек в фуражке смилостивился: меня посадили в поезд с соответствующими указаниями проводнице. Следом за мной стоял курсант военного училища, к которому прижималась зареванная блондинка в коротком пальтишке, несмотря на уже холодный ноябрь, и кричал:

– Я тоже солдат, я курсант, если я не вернусь, то меня выгонят из училища. Я же тоже солдат, Родину защищаю.

– Лезь, – быстро бросил начальник поезда.

Курсант вскочил в вагон. Блондинка висела у него на руке.

– А ее ты куда тащишь? – рявкнул начальник поезда.

– Жена…

– Завтрашним приедет! – отрезал начальник в фуражке и стал опускать мосток.

Мы оплатили проезд плацкартом, и начальник поезда сдал нас с рук на руки одной из проводниц. Женщина лет сорока кудахтала вокруг нас, сетуя, что у нее совсем нет свободных мест в плацкарте.

– Я вас на третьи полки положу, – причитала она. – Жестковато будет, но да вам не привыкать, солдатики.

Курсант, как только сел в открытое купе, тут же начал шутить, задевать девчонок, которые ехали в двух соседних отсеках. Они отвечали взаимностью, смеясь, строили глазки. Не трогал он только серьезную черноволосую девушку, которая, скромно сидя в углу около окна, читала книгу. Весь ее вид показывал, что она не опуститься до дорожного юмора тем более с курсантом. Уже забираясь на полку, я заметил, как курсант подошел к черноволосой, стоявшей в очереди в уборную вагона перед сном.

Проснулся я во втором часу ночи. Жесткая и узкая полка давила.

Подняв голову, я увидел, что внизу на первой полке лежала черноволосая девушка, раскинув волосы по подушке, а на ней методично двигался курсант.

– Ой, – вскрикнула она, заметив мою сонную физиономию.

– Тебе чего? – повернул голову замерший курсант.

– Времени сколько?

– Скоро два, – ответил он, остановившись и взглянув на часы.

– Ааа…- протянул я, падая головой на сложенную под голову шинель.