Рота, подъем!
Шрифт:
– Товарищ подполковник, – радостно поднял я руку мимо светящейся улыбки на моем лице к маленькой пилотке. – Личный состав "дембелей", закончивших эксперимент прибыл для получения документов на увольнение в запас.
– Чего? Ты о чем, вообще, говоришь?
– Как о чем? О дембеле. Был медицинский эксперимент. Начальник штаба майор Машков сказал, что, как только эксперимент закончится, все идут домой.
– Начальник штаба сказал? Ну, подождем начштаба, – показал кривую ухмылку подполковник и ушел в корпус
– Может, в казарму пойдем? – спросил кто-то из солдат.
– Что ты там не видел? – я начал заводиться. – Всем стоять, не расходиться. Мы должны быть вместе.
Через четверть часа у штаба полка появился майор Машков.
– Чего стоите, сынки? Как эксперимент идет?
– Товарищ майор, Вы сказали, что как только эксперимент закончится, мы домой уходим?
– Да.
– Мы успешно закончили эксперимент. Наша группа "отстрелялась" на пять баллов и направлена медврачами сюда для получения документов на увольнение в запас.
– Машков, – командир части высунулся по пояс из окна второго этажа – Оказывается, ты командир части. Оказывается, это ты увольняешь солдат. А я и не знал. Ханин, ты не напомнишь мне, кто увольняет солдат, сержантов срочной службы в запас?
– Командир части по представлению командира роты в согласовании с начальником штаба полка и командиром батальона.
– Правильно. Командир части! А командир части пока еще я. Поэтому все свободны.
– Но ведь товарищ майор обещал…
– Я не знаю, чего он вам обещал. Машков, ты чего им наобещал такого, о чем я не знаю?
Ситуация явно веселила подполковника. Закон, прописанный в уставе, и власть давали ему полное право поизголяться над теми, кто мог только просить. Машков посмотрел на командира и, потупив взор, сказал.
– Я обещал, что как только закончится весь эксперимент. Я подчерчиваю – весь. И все уйдут в запас. А эксперимент должен быть до пятнадцатого числа. Значит, еще не закончился. То есть я думал, что он должен был закончиться для всех только пятнадцатого, а тут такое… Но я поговорю с командиром полка. Поговорю.
Майор вошел в здание части.
– Ты еще не удовлетворен, сержант? Ты еще надеешься на справедливость? Нет справедливости в армии. Всем плевать на то, что ты вчера чуть не умер. Ты этого еще не понял? Хоть ты сдохни – ему плевать.
– Я хочу подождать. И предлагаю всем подождать. Машков обещал поговорить с кэпом. Чего нам терять?
– Терять нам нечего, но чего ждать у моря погоды? Пошли, зема.
– Нет, мужики, я хочу кэпа увидеть, когда он выйдет. Хочу в глаза его посмотреть.
– Не насмотрелся? Жди.
Человек пять пошли в направлении казармы, остальные остались стоять со мной, подбадриваемые моим речами, от которых я сам заводился. Ждали мы не долго. Командир части появился довольно быстро и направился мимо нас к своей машине.
– Вы еще тут? Я же сказал: всем в казарму!! – его
– Товарищ подполковник, Вы повели себя, как последнее дерьмо. Вы не уважаете ни солдат, ни сержантов, всех тех, кто выполнил свой гражданский и воинский долг. Вы, или не знаю кто, заработали на этом бабки, украв их у солдат. Вы не уважаете своих сослуживцев и офицеров. Офицерское слова для вас ничто, а о солдат срочной службы можно, по-Вашему, просто сапоги вытирать. Вы не офицер, потому что за двадцать лет службы Вы так и не поняли, каким должен быть настоящий офицер и что такое "офицерское слово", на которое Вы сейчас при всех наложили большую кучу дерьма. У меня нет к Вам ни капли уважения, ни как к офицеру, ни как к человеку. Вы его просто недостойны.
Я не слышал шипение и одергивания солдат со всех сторон. Меня прорвало. Из меня лился поток ругани в сторону того, кто имел право, если не изменить мою судьбу, то уж точно вмешаться в нее на несколько дней. Чувство справедливости – вот одно из человеческих качеств, которое удерживает людей от неправедных поступков и заставляет вставать на защиту униженных и оскорбленных. А если унижен и оскорблен ты сам? Как надо поступать по отношению к обидчику, когда еще и однобокий закон на его стороне? Тут нет ответа. Его не может быть. Тем более в армии, которая не принадлежит к демократической части общества. На то она и армия.
– Ты закончил? – сдерживая себя от того, чтобы ударить при свидетелях, зло спросил подполковник.
– Да! – я развернулся и громко сказал. – Пошли, мужики. С этим чмом не о чем больше разговаривать.
Повернувшись спиной к командиру полка, я с гордо поднятой головой начал удаляться от здания. Солдаты, не желая поиметь дополнительные неприятности, начали растекаться во все стороны, подальше от места событий.
– Ханин, стоять! Стоять, я сказал!! Я тебя на десять суток посажу! Понял?
Я обернулся.
– Не посадите. Ни один врач не подпишет, что я могу находиться на гауптвахте по состоянию здоровья. Все вчера видели, что со мной было. Ни один врач не рискнет. Не посадите.
– Если я тебя еще раз увижу…
Я смачно сплюнул на газон, отвернулся и зашагал дальше. Я был горд своим поступком, хоть он и произошел в состоянии крайнего выплеска эмоции. Я не предполагал, чем мне мог отомстить кэп, но сразу поставил себе зарубку: домой ты идешь на следующий день после дня рождения. То есть тридцатого числа. Ну и черт с ним. Зато вот так ответить командиру части не каждый может. Будет, о чем на дембеле вспомнить. Юношеский максимализм, ласкаемый эгоистическим состоянием от только что сделанного, вызывал улыбку счастья на моем лице.