Роскошь изгнания

Басс Луи

Ворвавшись в кабинет, я схватил телефонную трубку и принялся тыкать в кнопки, набирая номер в каком-то лихорадочном ужасе, в котором, однако, скрывался и элемент удовольствия, радости открытия. Я собирался дать другу священника время закончить свой ужин, но теперь было не до приличий.

– Алло? Будьте добры, могу я поговорить с Тимом?

– Я вас слушаю.

Не в состоянии стоять спокойно, я постепенно двигался к окну.

– Извините, что беспокою вас в такое время. Меня зовут Клод Вулдридж.

Голос на другом конце линии неожиданно потеплел.

– Да,

да! Пит все рассказал мне о вас.

– Пит?

– Питер Голдинг. Приходский священник.

– А, ну конечно.

За окном в парке мальчишки играли в крикет, столбиком крикетной калитки им служило дерево. Солнце клонилось к земле, и от мальчишек ложились невероятно длинные тени, тени изящных Титанов.

– Я слышал, вас интересует Амелия Миллбэнк. Что именно вы хотите о ней знать?

– В сущности, только пару вещей. – Одна из теней с сюрреальной грацией скользнула по траве, рука откинута назад, готовясь сделать бросок. – Были ли у нее братья?

Тень принимающего качалась из стороны в сторону.

– Нет. Насколько помню, она была единственным ребенком. – Чувствуя, что меня поташнивает, как в самолете, я следил за полетом мяча, который взмыл вверх и падал так медленно, что, казалось, никогда не коснется земли. – Алло! Вы слушаете?

– Да. Извините. – Мне вдруг захотелось, чтобы мне ответили, что я ошибаюсь, и с этим чувством я задал свой второй вопрос: – Как звали ее отца?

– Гилберт. – Один из полевых игроков в эффектном прыжке поймал мяч. Мне были слышны крики ликования. – Гилберт Миллбэнк. Он умер в том же году, в каком она покончила с собой.

– И это было в?…

– В тысяча восемьсот семнадцатом. Ее семье пришлось покинуть Миллбэнк-Хаус той же зимой.

– Вы что-нибудь знаете о том, как умер Гилберт?

– Не слишком много… во всем этом есть какая-то тайна. Более того, он даже стал на несколько лет местной легендой. Точно известно одно: он в это время находился на материке, на юге Италии.

– В Неаполе?

– Не уверен. Это нужно проверить. Что еще вам хотелось бы знать?

– Пока это все, благодарю.

– Слушайте, если желаете, чтобы я послал вам какие-то документы, касающиеся этой семьи, просто дайте мне ваш адрес.

– Да, это мне чрезвычайно помогло бы. Вы очень добры.

– Друзья Пита – мои друзья.

– Пита?

– Приходского священника.

Я положил трубку. Разрозненные фрагменты слились в цельную картину. Все обрело ясный смысл. И еще я понял, почему Гилберта так тянуло к Байрону. Перед глазами встала фраза из письма о встрече в опере.

МЫ ОБА БЫЛИ ОДИНОКИ, И ТАК ДОЛЖНО БЫТЬ ВСЕГДА.

Потом меня осенило. Я постоянно, словно отказываясь видеть это из чистого упрямства, игнорировал самый важный ключ к разгадке: Байрон сам пользовался шифром в некоторых из своих писем. Это были письма к сестре. Оба шифровали свои послания, потому что ими владела сходная страсть – страсть столь противоестественная, что ее любой ценой нужно было сохранить в тайне, однако столь мучительная, что невозможно не рассказать о ней.

7

На

другой день было воскресенье, и я допоздна валялся в постели, отсыпаясь, чего мне не удавалось с тех пор, как я нашел письма.

В конце концов проснувшись, я сразу увидал, что за окном снова солнечный день: спальню разрезал пыльный луч, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы. Элен уже встала, но постель с ее стороны была еще теплой. Вдалеке звонили колокола на церкви. Звуки летели в ясном воздухе, отчетливые и крохотные, словно из музыкальной шкатулки. Снизу из кухни донесся запах жарящегося бекона, и я улыбнулся: в воскресный день завтрак был самым большим утешением. Через несколько мгновений я уже влезал в халат, щурясь на солнечный луч и поражаясь тому, что все может быть таким обыденным, словно ничего не произошло.

– Ты, как всегда, вовремя, – сказала Элен, стряхивая лоснящуюся яичницу со сковородки мне в тарелку. Она сунула сковородку под кран – прозрачное на солнце облако пара с шипением поднялось к потолку. – Не ходи на работу, наслаждайся заслуженным отдыхом. Это тонкое искусство.

Мы еще сидели за завтраком, когда появилась Фрэн, одетая для улицы: вызывающе обтрепанный джемпер и слишком короткие для такой юбочки чулки, открывавшие взору манящую полоску бедра. Сказав: «С добрым утром», она открыла холодильник и налила себе апельсинового соку.

– Уходишь, значит? – беззаботно сказал я.

– Ухожу.

– Напомни-ка мне: когда у тебя первый экзамен?

Элен бросила на меня предостерегающий взгляд.

– Через две недели. – Фрэн наклонилась и тронула губами мою щеку. – Не волнуйся. Все под контролем.

Ее тело коснулось моего плеча. Элен не спускала с меня глаз, боясь, как бы я не устроил очередной скандал.

– Вот как, все под контролем? Ладно, поверим на слово. Желаю приятно провести время.

Напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось.

– Спасибо. Ну пока! Мам, пока!

Поставив грязный стакан на кухонный стол, Фрэн, изящно покачиваясь, проследовала по коридору к входной двери. Элен вернулась к еде.

– Это все ради тебя, надеюсь, ты это понимаешь. Будь моя воля, я бы запер ее в комнате и убедился, что она занимается.

Это был дебютный гамбит в нашем обычном споре по поводу Фрэн, но Элен предпочла не поддаваться соблазну и сделала неожиданный ход.

– Знаешь, что я думаю? – сказала она, срезая жирок с бекона. – Я думаю, ты ее ревнуешь.

– Что, Фрэн? Я? Какой вздор!

– Такое у меня чувство.

Я хотел было сказать, что думаю о ее чувствах, но в этот момент зазвонил телефон.

– Это Росс, – с уверенностью в голосе сказала Элен, когда я встал из-за стола.

– Да неужели?

– Наверняка.

– Алло? О черт! Привет, Росс!

Элен принялась намазывать себе маслом гренку.

– Просто предчувствие, – бормотала она себе под нос. – Только и всего.

Росс, как оказалось, изнывал от скуки.

– Он едет к нам, – объяснил я, положив трубку, – будет надоедать, паршивец. Я всячески старался отговорить его, но… Эй! Эй! Ты меня слушаешь?