Росхальде
Шрифт:
— Но он встретится здесь с Альбертом.
Когда Верагут услышал имя сына, с лица его исчезло выражение удовлетворенности, а в голосе появились холодные нотки.
— Что случилось с Альбертом? — нервно воскликнул он. — Разве он не собирался со своим другом отправиться пешком в Тироль?
— Я не хотела тебе говорить об этом раньше — не было нужды. Друга пригласили родственники, и он отказался от похода. Альберт приедет, как только начнутся каникулы.
— И останется здесь на все время?
— Думаю,
— Почему же? Я мог бы взять Пьера к себе.
Госпожа Верагут пожала плечами.
— Прошу тебя, не заводи опять этот разговор! Ты же знаешь, я не оставлю здесь Пьера одного.
Художник рассердился.
— Одного! — едко бросил он. — Когда я с ним, он не один.
— Я не могу его здесь оставить, не могу и не хочу. Бесполезно снова затевать этот спор.
— Ну разумеется, ты не хочешь!
Он умолк. Вернулся Пьер, и они пошли к столу. Мальчик сидел между родителями, которые стали чужими друг другу. Они ухаживали за ним, привычно беседовали, и отец старался растянуть трапезу, так как после обеда малыш оставался с мамой и не было никакой уверенности, что сегодня он еще раз заглянет в мастерскую.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В маленькой боковушке рядом с мастерской Роберт мыл палитру и пучок кистей. В дверях появился Пьер. Он остановился и стал смотреть.
— Грязная это работа, — рассудил он спустя некоторое время. — Вообще-то живопись — прекрасная штука. Но я бы не хотел стать художником.
— А ты подумай как следует, — сказал Роберт. — У тебя ведь отец — знаменитый художник.
— Нет, — решительно заявил мальчик, — это не для меня. Всегда будешь перепачкан, да и краски пахнут ужасно. Я этот запах люблю, когда он несильный, например когда в комнате висит только что законченная картина и едва заметно пахнет краской; но в мастерской запах слишком резкий, у меня начинает болеть голова.
Слуга бросил на него испытующий взгляд. Ему давно уже хотелось высказать мальчику, что он о нем думает, пожурить его. Но когда Пьер был рядом, когда Роберт видел его лицо, у него просто язык не поворачивался. Малыш был так свеж, прелестен и серьезен, словно все с ним и в нем было в полном порядке, и ему странным образом очень шел этот легкий налет барского высокомерия и не по годам раннего развития.
— И кем же в таком случае ты хотел бы стать, юноша? — строго спросил Роберт.
Пьер опустил глаза и задумался.
— Ах, я, знаешь ли, вовсе не хочу быть кем-то особенным. Я только хочу, чтобы скорее кончились школьные занятия. А летом я хочу носить только белую одежду и белые башмаки, и чтобы на них не было ни малейшего пятнышка.
— Так-так, — с укоризной проговорил
Пьер насупился. Он прищурил глаза, так что осталась только узенькая щелка, и смотрел сквозь длинные ресницы.
— Тогда мама меня за это отругала как следует, — неторопливо пояснил он, — и я не думаю, что она поручила тебе снова попрекать и мучить меня этим.
— Ты, значит, хочешь носить всегда белую одежду и никогда не пачкать ее? — примирительно спросил Роберт.
— Да нет же, иногда можно. Как ты не понимаешь! Конечно, мне хочется иногда поваляться в траве или в сене, попрыгать по лужам или взобраться на дерево. Это же ясно. Но я не хочу, чтобы меня ругали, когда я расшалюсь и напрокажу. Тогда я хочу тихонько вернуться в свою комнату, надеть свежее, чистое платье, и чтобы все снова было хорошо. Знаешь, Роберт, я думаю, что брань и в самом деле не приносит никакой пользы.
— Не любишь, когда тебя бранят? Отчего же?
— Ну посуди сам: если ты сделал что-то нехорошее, то потом сам понимаешь это и тебе стыдно. А когда тебя бранят, стыдишься значительно меньше. Иногда и не натворишь ничего, а тебя все равно отчитывают за то, что не прибежал сразу, как только позвали, или потому что мама в этот момент была не в духе.
— А ты сосчитай-ка да сравни, мой мальчик, — засмеялся Роберт, — ты ведь наверняка делаешь немало дурного, которое никто не видит и за которое тебя никто не бранит.
Пьер не ответил. Вечно повторяется одно и то же. Как только дашь себя увлечь и заговоришь со взрослыми о чем-нибудь по-настоящему важном, все кончается разочарованием или даже унижением.
— Я хочу еще раз взглянуть на картину, — сказал он тоном, неожиданно отдалившим его от слуги; Роберт мог услышать в нем и приказание, и просьбу.
— Впусти меня на минутку в мастерскую, хорошо?
Роберт повиновался. Он отпер дверь мастерской, впустил Пьера и вошел следом, так как ему было строжайше запрещено кого бы то ни было оставлять здесь одного.
На мольберте в центре просторного помещения стояла новая картина Верагута, повернутая к свету и временно вставленная в золоченую раму. Пьер остановился перед ней, Роберт замер у него за спиной.
— Тебе нравится, Роберт?
— Разумеется, нравится. Что я, по-твоему, дурак, что ли? Пьер посмотрел на картину и прищурился.
— Я думаю, — задумчиво сказал он, — мне можно показать множество картин, и я сразу узнаю, какая из них папина. Вот почему я люблю его картины, я чувствую, что их написал папа. Но, собственно говоря, нравятся они мне только наполовину.