Роса и свиток
Шрифт:
Луш не сразу понял, что плачет. Тяжелый ком всплыл в горле и начал душить: государь слепо схватился за воротник и рванул, пытаясь дать доступ воздуху.
— Там на столе. Капли от нервов, — услышал он голос Торна. Очень спокойный, равнодушный до цинизма голос человека, который старательно выполняет свои обязанности и не задумывается, что при этом хорошо, а что плохо. — Попей, полегчает.
Луш отшатнулся в сторону, всхлипнул, задыхаясь, наткнулся на табурет дознавателя возле дыбы и, рухнув на него, закрыл лицо ладонями. Все в нем словно дрожало и рвалось —
В руку Луша всунули что-то холодное, а саму руку подняли ко рту. Нос царапнул резкий запах успокоительной смеси. Луш сделал глоток, затем второй и отстраненно подумал, что лучше бы шеф-инквизитор его отравил. Жизнь утратила смысл, жить было незачем. Жена выставила его дураком и рогоносцем, а Софью убили. Искромсали и убили.
— Пей, пей. Полегчает.
Луш допил смесь и слепо поставил бокал на заваленный бумагами стол. Мимо, конечно — хрусталь печально звякнул на мраморных плитах пола. Торн, который уже успел отойти к столу с мертвой Софьей, брезгливо скривился.
— Посуду-то мне не бей. Тут тебе не владыческие закрома.
— Ублюдок, — выдохнул Луш. — Мразь какая. Ненавижу тебя.
Шеф-инквизитор безразлично пожал плечами. Наверно, по долгу службы ему приходилось слушать и не такие речи.
— Я-то тут при чем? Ты сам указ подписал. Мог бы и помиловать. Сам свою зазнобу не пожалел, почему я должен?
Луш охнул и схватился за голову. Ведь и правда подписал, и не прочитал, что подписывает — у него в тот момент ум за разум заходил.
— Тварь, — простонал государь. — Тварь какая…
— А не надо ворожить, — с какой-то веселой беззаботностью произнес Торн и бросил тряпку для обмывания в ковшик с водой. — Не надо жир с мертвецов по кладбищам срезать. Не надо клей из костей варить. Живи порядочно, веруй в Заступника и не греши — и кто тебя тронет?
— Да ты что несешь! — взревел Луш и вскочил, но внезапно сердце кольнуло тупой иглой боли, и он рухнул обратно на табурет. — Какой жир? Какой клей? Ты же с ней просто счеты свел! И ни за что, не было у нас ничего!
Торн с отсутствующим взглядом пожал плечами и принялся осторожно обмывать девичье тело. Розовые ручейки воды закапали со стола, стекая с изувеченного тела Софьи; Луш кусал губы, искренне стараясь не смотреть, но не имея сил отвести взгляд. Покойница словно притягивала его: он то опускал голову, то смотрел снова.
— Мне, наверно, надо было вас из кровати вытащить, — с той же отстраненностью сказал шеф-инквизитор. — Ну да ладно, ерунда все это. Ты со своей бабой порядок навел, я со своей. Каждый в меру понимания и разумения. В конце концов, это моя работа — ересь давить и ведьм со свету сживать.
Луш провел по щекам, вытирая слезы. Окровавленная кукла лежала на столе и не имела никакого отношения к Софье. И самой Софьи здесь больше не было. Луш потерял ее навсегда.
Это осознание потери было настолько тяжелым, что Луш сжал зубы и глухо взвыл, словно смертельно
— Давай вон, еще микстурки накапай. Так оно вернее будет. Поверь специалисту.
Какая к Змеедушцу микстурка, устало подумал Луш и нашел в себе силы подняться с табурета. Подойдя к столу, он взглянул в мертвое дорогое лицо и на мгновение ощутил, как что-то умирает в нем самом — воспоминание об их первой встрече в театре, сумерки в оранжерее, осенний парк… Листва срывалась с деревьев, далекий оркестр играл увертюру, занавес взмывал вверх, и Софья уходила, становясь прошлым из близкого и родного настоящего. Луш закусил губу, чтобы не расплакаться снова и внезапно вспомнил покойную девчонку-фаворитку Торна, которая точно так же кусала губы, чтобы не кричать, когда ее насиловали и били.
— Отомстил, значит, — хрипло сказал Луш. — Отомстил…
Торн вопросительно поднял бровь и принялся неторопливо смывать кровь с бедер девушки.
— Ты о чем?
— О девке твоей, — процедил Луш. — Инквизиторша переодетая.
Торн равнодушно посмотрел на государя и вернулся к прерванному занятию. Его лицо осталось непробиваемо спокойным.
— У меня таких девок, знаешь ли… В очереди стоят. За всех мстить — мстилка отвалится.
— Отомстил, — повторил Луш. — Доволен, наверно…
— Не знаю, — ответил Торн. — Не надо было тебе на чужой каравай рот разевать. Я про Софью, не про старое.
Луш протянул руку и дотронулся до бедра Софьи. Кровь застыла там отвратительной, еще теплой пленкой — и Луш как-то вдруг понял, откуда она там взялась.
— Ты ее своим псам цепным на откуп отдал? — с горечью произнес он, уже зная, какой последует ответ. Торн усмехнулся и отжал тряпку в ковшике. Вода там давно обрела тошнотворный красный цвет.
— А что такое? Палач тоже человек, у него потребности. А мне не жалко.
— Урод, — выдохнул Луш и понял: он опоздал, он не спас ее, и словами уже ничего не исправить. Софья так и будет лежать здесь и смотреть в никуда пустыми побледневшими глазами — так могла бы смотреть мертвая русалка, вытащенная на берег. И спасти ее теперь не было ни сил, ни возможности — памятуя о парализованной одним касанием руке, Луш сейчас не мог даже ударить проклятого инквизитора. Ему оставалось только отвернуться и слепо двинуться вперед, к двери.
Он так и сделал.
Глава 14. Аптекарь Змеедушца
«Семь десятков обвиненных» в ереси и ведовстве были замучены в подвалах инквизиции в течение суток. Грубо сколоченные деревянные гробы с их изуродованными телами, накрытые желтыми тряпками позора, на следующий день проволокли по городу в назидание прочим, кому захочется продавать душу и тело Змеедушцу. Горожане испуганно смотрели на процессию из окон и выходили к дороге, обводя лица кругом. Торжественное и мрачное зрелище пугало и завораживало — сразу было ясно, что новый шеф-инквизитор шутить не собирается и станет давить зло со всем фанатизмом истинной веры.