Рондо
Шрифт:
Моя мама, как-то встретила мать того самого Володи, которую, в общем-то, и не знала. А теперь видела перед собой очень старую, немощную и согбенную старушку, но в глазах ее еще светился огонь не совсем старой женщины. И она заговорила первой:
– Я ведь тебя знаю, Зинаида Михайловна! Сын у тебя – судебный врач. И сама ты долго работала в больнице. Многие тебя вспоминают хорошими словами. А я ведь не живу сейчас, а жду смерти… Мать я Володи Харламова… Это они, Гончар и Глухарь, его убили! Гончар, слышала, морг частный строит. Не пускай своего сына туда! Живьем закопает! – и она заплакала. – Нелюди они! И сына моего живьем закопали! Снится он мне, воздуха просит, задыхается… Я всю ночь пытаюсь крышку гроба снять… А муж землю роет… все роет и роет… успеть хочет, чтобы не задохнулся миленький сыночка
– Сынок, неужели нет на них прокурора? Пусть не у нас, я не говорю о продажном Яроше! А там, в области?! – с надеждой в голосе спрашивала меня мама. В последнее время она чем-то переболела, и ее голос временно осип, и мне становилось ее еще жальче, хотелось закричать: «Велиар, будь ты проклят! Какая мать могла родить тебя!?»
– Есть, мам, есть! То же самое и в области! – ответил я, имея в виду Ракову Наталью Евгеньевну. И мы оба знали, что слово рак на латинском языке звучит как «канцер». А «канцероматоз» – полное и безысходное поражение раком почти всего организма. – В области канцероматоз! Прокурор Ракова Наталья Евгеньевна – злокачественное новообразование, захватившее всю область! И высасывает ее и отравляет злом и ненавистью! Коррупцией и ложью – раковая интоксикация! Ненавистью ко всем нам! Желчью раковой печени!
– Ну, храни тебя Господь! А я потерплю! Ждать тебя буду! – мы обнялись на прощание. Предстояла длительная разлука. Я был понурым и хмурым. А она, маленькая и неуклюжая, как-то в один миг превратилась в старушку. Когда и как, я даже не успел заметить. И вот только сейчас, когда я вынужден уезжать в Сибирь, невольно обратил свое внимание, что никак не хотел признавать раньше, а теперь вынужден впустить в свой внутренний мир и сознание, как бы мне не было печально, но мамы наши стареют. И мне показалось, что все произошло в один миг.
…Мы вышли от гинеколога – Валентины Петровны. Я шел в свое отделение. Вел за собой дочь и мать Маскаевых. Я не знал, зачем я их веду, зачем они идут за мной. Но так происходило всегда, когда я возвращался с освидетельствования от гинеколога в свой кабинет. Там я расставлял все точки и акценты. Часто назначал повторный день осмотра. Давал время, чтобы зарубцевался разрыв на девственной плеве или, точнее, края разрыва. Здесь же, в этом случае, не было никакой необходимости. Но я все равно их вел за собой по инерции или сложившейся привычке. Тут вспомнил, что обещал посмотреть девочку с хирургом. Я обратился к Садыку Наджаповичу Талыбову. Смотрели девочку мы в процедурной приемного покоя. Специального кресла там не было. Они одинаковые у гинекологов, проктологов, урологов. Пришлось смотреть прямо на амбулаторном хирургическом столе, который использовался здесь в иных целях. С хирургом мы пришли к выводу, что задний проход или анус у девочки не имеет повреждений. Если не придираться к тому, что среди продольных (веерообразных) складок, известных под названием анальных столбов – морганиевы колонны – оказался вроде бы маленький белесоватый рубчик по длине не более 4 миллиметров и 1–2 миллиметров по ширине. До конца мы так и не определились, можно ли увиденное образование назвать соединительнотканным рубцом. Кроме всего прочего хирург посмотрел сфинктеры, ампулу прямой кишки, насколько возможно. Конечно, как и следовало ожидать, никаких повреждений у девочки не обнаружилось. А если мы и смогли бы что-то найти, то это рубцы на слизистой прямой кишки, которая при половом насилии рвется в виде прямых углов. После раны заросли бы с образованием тех самых упомянутых ранее прямоугольных соединительнотканных рубцов. Но ничего, конечно, не было и не могло быть. Он порвал бы ей, подумал я, не только слизистую прямой кишки, но и все сфинктеры. Говорить с хирургом нам долго не пришлось. Он был мусульманином и малоразговорчивым человеком. А если говорил, то очень тихо.
Наконец мы оказались с Маскаевыми в моем кабинете. Я уже подустал от них, а они не только устали, но и выглядели не очень довольными, как я проводил обследования. Заключение липецкого врача я еще и в глаза не видел.
Девочка уже привычно, сама, без приглашения, села на кушетку. Мать в стоптанных туфлях опять задержалась
– Давайте с вами решим так: я свяжусь со следователем и все, что мне еще потребуется для экспертизы, я запрошу через него. Возможно, нам придется снова встретиться! – я говорил так, потому что чувствовал себя неуверенным, легко ли мне удастся прийти к однозначному выводу.
Теперь я хотел увидеть Маскаева и понимал, что без экспертизы подозреваемого не обойтись. Дочь и мать вышли от меня, из моего кабинета, сильно удрученными. Они поплелись прочь, унося на себе и за собой горькую ложь.
Мать вышла за порог морга, и ступила на подкосившиеся ноги. Как будто оказалась или очутилась неожиданно для себя на полусогнутых коленях, оттого казалась еще меньше ростом в отличие от дочери. А та, наоборот, шла ровно, выпрямившись, с четким изгибом в области поясницы и далеко вперед выставленной грудью. Девичьи молочные железы прыгали у нее, как упругие резиновые мячики. Я увидел это, когда она вдруг обернулась назад. Глядя на них со спины, можно было засомневаться, кто из них мать, а кто – дочь, если бы я не знал уже.
Когда они покинули нас, мы остались с регистратором Олей в кабинете одни и оба молчали от тяжести, обрушившейся на нас информации. Где-то за дверью и за стеной раздавались очень громкие голоса лаборантов патологоанатомического отделения, перераставшие в откровенное ржание, словно лошадей в конюшне. Среди всех выделялся голос Конкиной, по прозвищу «педальный конь». Иногда слышался нарочито командный, но прокуренный голос Луцкой. Сама она была похожа на гренадера петровской армии. Тут же, хриплое приглушенное мычание, еще более прокуренного голоса, ее мужа, переболевшего туберкулезом легких.
Я продолжал надеяться, что может все еще не так плохо. Какое, мол, мне дело, что написали липецкие эксперты. У Сунина должно сформироваться и свое мнение. И он, может, действительно хочет остановить педофила, которому место только в тюрьме.
Но нет, я врал себе, потому что не верил следственному комитету и Сунину, ведь у него наставник теперь полковник Хомин. У меня оставались еще иллюзорные надежды на федерального судью. На его полную, как мне казалось, процессуальную независимость, которую им дал Президент.
Любая экспертиза, связанная с половыми преступлениями, предусматривала обязательное освидетельствование подозреваемого мужчину. Хотя бы провести обследование для того, чтобы установить у него наличие мужских половых органов.
Такие понятия, как потерпевшая, подозреваемый или изнасилованная (чаще все же женщина), и обвиняемый, коль скоро им становился мужчина, выходили за рамки компетенции судебного врача. Но следователь мог ошибаться на любом этапе, и обвиняемый вдруг превращался в потерпевшего, а оболгавшая его женщина становилась сама фигурантом уголовного дела. На моей памяти остался случай, когда обвиненный в изнасиловании мужчина не имел полового члена и яичек. После автомобильной травмы ему удалили все, потому что органы оказались размозжены. Женщину тогда привлекли к уголовной ответственности за заведомо ложное доносительство. Как выяснилось потом, она хотела сорвать деньги с честного водителя. И еще продолжала биться в конвульсиях и дальше, что он, мол, сделал свое «грязное дело» пальцем собственной руки. Следователи сумели записать ее на прослушивающее устройство, как она вымогала деньги. И тут уж все стало на свои места.
Я долго не решался сказать и умалчивал, дорогие читатели, что половая зрелость предусматривала способность будущей мамы воспитать своего ребенка. И теперь меня мучил один вопрос, и никак не выходил из головы, хотя врач, как и следователь или судья, должен всегда оставаться беспристрастным. Сумеет ли она, хитрая болтушка, изворотливая фурия с детским личиком, воспитывать своего малыша, если бы вдруг сейчас оказалась беременной?
Но у меня снова появились и другие сомнения в отношениях в семье Маскаевых. Возможно, отец и малолетняя дочь – это комплекс Электры по аналогии с Эдиповым комплексом сына и матери по Фрейду? Но в том случае, все происходит по их добровольному влечению друг к другу. А в заявлении Маскаевой речь шла именно об изнасиловании ее отцом.