Ромен Гари, хамелеон

Анисимов Мириам

Через несколько дней после прибытия он написал Анри Опно, которого еще не было на месте, что не надеется сделать карьеру дипломата и что Лесли напрасно лелеет на этот счет иллюзии. «В представительстве все готовы друг друга сожрать… а жены у них унылые и толстые. Это даже не мясо, это колбаса с салом».

Незадолго до того в нью-йоркской прессе получило широкую огласку нашумевшее дело о нравах французского дипломата, и однажды, когда в интервью Гари поведал, что для поддержания хорошей физической формы каждое утро бегает в Центральном парке, журналист в ответ пошутил: «О, будьте осторожны! Центральный парк не слишком полезен для французского представительства».

Задача Гари состояла в защите внешней политики Франции. Он был в восторге от работы в ООН, отлично справлялся со своими обязанностями, хотя порой это было непросто. Он без акцента говорил по-английски и не поддавался на провокационные вопросы журналистов

о колониальной политике Франции в Индокитае и отказе в предоставлении независимости Марокко и Тунису, — война в Алжире еще не началась. Американскую прессу также интересовали причины негативного отношения французского руководства к проекту европейского оборонительного сообщества. Дело в том, что Франция, являясь его инициатором, 27 мая 1952 года в Париже заключила соответствующий договор. Но внезапно ее позиция по этому вопросу кардинально изменилась, и 30 августа 1954 года, незадолго до отъезда Гари из США, ратификация договора была окончательно отклонена парламентом. Гари пришлось оправдывать отказ от договора, в защиту которого он выступал на протяжении двух лет перед лицом международной прессы. Несмотря на ненависть к Германии, он был возмущен поведением своей страны, усматривая в нем трусость. «Культурная миссия Франции состоит не в том, чтобы, зажавшись, сидеть в заднице», — писал он в сентябре 1953 года своему другу Жаку Вимону.

Но Гари платили не за то, чтобы он делился с американскими СМИ своими эмоциями. Поэтому он был вынужден переступить через себя и защищать решение французского парламента.

Французское представительство находилось на пересечении 4-й и 79-й улиц, очень далеко от штаб-квартиры ООН, в доме девятнадцатого века — зимой здесь стоял собачий холод, а летом было невыносимо жарко. Помимо Ромена Гари, в состав постоянного представительства Франции в ООН входили еще несколько молодых и блестящих дипломатов: Жак Тине, Франсис Юре и Шарль Люсе. По утрам новоявленный пресс-атташе работал над своими произведениями, а после обеда в обществе троих своих коллег направлялся в штаб-квартиру ООН на набережной Ист-Ривер, в сорокаэтажный небоскреб, спроектированный Уоллесом К. Харрисоном. Раньше на этом месте стояли скотобойни.

Это была эпоха «холодной войны», и Гари, хорошо владевший русским, гордился тем, что время от времени может побеседовать с членами советского представительства. Из этих бесед он черпал информацию, важность которой, по мнению Жака Тине, скорее всего, преувеличивал. «В профессиональном плане от этого было мало проку: он рассказывал нам какие-то побасенки, а мы не знали, кто их придумал — он сам или русские»^{383}.

Сам Гари скептически относился к деятельности ООН. В книге «Ночь будет спокойной» он пишет:

В политическом отношении это планомерное разрушение великой мечты человечества. ООН задавила опухоль национализма. Национализм, особенно когда он молод, свеж и зелен, — это прежде всего право безоговорочно располагать народом (посредством внутренней тирании) во имя его права располагать собой. Это право отсекать руки, побивать камнями прелюбодеев, расстреливать, пытать — всё во имя права народа располагать собой. Ты можешь отдать приказ о расстреле миллиона своих соотечественников и тем не менее присутствовать на заседании Комиссии ООН по правам человека, выступать с трибуны Генеральной Ассамблеи, разглагольствовать о свободе, равенстве и братстве, и тебе будут шумно аплодировать, ведь внутренние дела государства — это святое! Само сочетание «объединенные нации» — это уже насмешка, издевательство, насилие над языком. Организация Объединенных Наций — это предприятие, правление которого — иными словами, Совет Безопасности — может покрыть какое угодно убийство, какой угодно геноцид, какое угодно рабство — для этого всего лишь надо, чтобы великие державы воспользовались правом вето.

Приехав наконец в Нью-Йорк, Лесли попыталась сделать их дом более комфортным. Но мебель, доставленная из Берна, в дороге поцарапалась и поломалась, а от фарфорового сервиза остались одни осколки. Лесли расплакалась, а Гари бросил ей в лицо: «Это вы виноваты, надо было там оставаться!» — и это при том, что сам он никак не участвовал в подготовке переезда, даже мебель не застраховал. Лесли в отчаянии бросилась искать сочувствия у Элен Опно, которая терпеливо выслушала ее жалобы. «Вы не знаете, каково жить с Роменом Гари. Он всё бросает на пол: одежду, огрызки. Кладет ноги на мою подушку». — «Установите „модус вивенди“. Пусть у вас будет отдельная комната, в которую ему будет запрещено входить», — посоветовала ей Элен. — «А женщины?!» — продолжала Лесли. Действительно, у Гари было множество любовниц, и он читал жене письма, которые они ему писали. Элен спросила, так же ли вел себя Гари, когда они поженились. Лесли ответила, что тогда он был нежным и любящим, а теперь стал агрессивным и вспыльчивым.

По мнению

Элен, Лесли тоже изменилась не в лучшую сторону, но не отдавала себе в этом отчета. Ей случалось у всех на глазах выказывать недовольство супругом, бросать ему обидные замечания.

Элен Опно осторожно заговорила о возможности развода, отчего Лесли заплакала еще сильнее. Она обожала Ромена, но не понимала, почему тот ведет себя «как мужик». Слезами Лесли не ограничивалась. Однажды за обедом, когда Гари перешел все границы, она взяла окорок, который только что положила ему в тарелку, и со всей силы запустила в него. Промахнувшись, Лесли расхохоталась: окорок попал в стоявший за Гари книжный шкаф. Ее «дражайший супруг», уязвленный до глубины души, встал и, не говоря ни слова, вышел из дома.

Бурные сцены не мешали им обоим заниматься делами, участвовать в светских мероприятиях. Они принимали за обедом супругов Мальро, Тейяра де Шардена, главу представительства Великобритании в ООН Глэдвина Джебба. Жак Тине вспоминает, как Мальро устроил диспут с Тейяром де Шарденом и проиграл, потому что уступал ему в патетике и красноречии. Гари всё это время молча сидел и слушал, а Лесли суетилась, стараясь угодить высоким гостям.

Однажды вместе с четой Мальро на выходные они отправились в Вашингтон. Поезд класса люкс вместо купе предлагал настоящую гостиную; Мальро не закрывал рта, не давая покоя не только своим друзьям, но и другим пассажирам. Он не успокоился и в такси, которое должно было довезти их до гостиницы. Дав Лесли и Ромену короткую передышку, чтобы те могли устроиться в номерах гостиницы, Мальро потащил их по музеям. Их водили по залам, которые по такому случаю были закрыты для публики. Мальро рассуждал о картинах, а Гари молча страдал. После всех экскурсий в середине дня Гари лег отдохнуть. На обратном пути они с Лесли вновь слушали монолог Мальро: на этот раз о его увлечении — куклах-качина североамериканского племени хопи. Гари полулежал в кресле, притворившись спящим, но это было не так. Вернувшись в Нью-Йорк, он приобрел целую коллекцию этих кукол, которую выставил у себя в гостиной, а также научную монографию о них^{384}.

По-прежнему влюбленная в русских, Лесли вращалась в эмигрантских кругах, близких к великой княгине Марии и княжне Наталии Палей, внучке Александра II. Она часто навещала Карсон Маккаллерс, которая пила неразбавленный джин, залив его в чайник вместо чая, и была в дружеских отношениях с меценатом и импресарио Линкольном Кирштейном и с журналистом Лео Лерманом, который писал о театре и музыке и жил с художником Греем Фоем. Кроме того, Лесли познакомилась с Марлен Дитрих, Марией Каллас, Трумэном Капоте, Теннесси Уильямсом и княгиней Оболенской, которая разделяла ее увлечение Кавказом и исламом. Знаменитого фотографа Хорста она уговорила сделать портрет Гари к выходу The Colors of the Day. «Каким вы хотите его видеть на этой фотографии? Красивым, оригинальным?» — спросил Хорст. «И таким, и таким», — ответила Лесли. Однажды ей удалось затащить Ромена на концерт пианиста Никиты Магалова, который играл Шуберта. К ее большому удивлению, Гари был настолько впечатлен, что не хотел уходить^{385}. Но всё равно он охотнее посещал показы мод, так как все новые коллекции от Кристиана Диора в Нью-Йорке были событием и представляли для Франции экономическую выгоду^{386}.

Пока Гари завершал переработку «Цветов дня», Лесли писала The Wilder Shores of Love — сборник из четырех новелл, на который ее вдохновило путешествие в Северную Африку.

Ее четыре героини — не интеллектуалки, а отважные путешественницы, чьи судьбы воплощали тайные мечтания девятнадцатого столетия. Принадлежа к совершенно иной культуре, они считали, что нашли в восточных краях яркий и полный наслаждений мир полотен Делакруа. Их притягивало очарование «кайфа» — пустоты, сладкого бездействия Востока, ощущение которого западными людьми было практически утрачено. Прекрасная француженка Эме Дюбюк де Ривери воспитывалась в монастыре, по пути домой ее похитили пираты и продали в гарем султана. Изабелла Эберхардт, русская по происхождению, но родившаяся в Женеве, была склонна к мистицизму и эпикурейству и полагала, что обретет свободу, живя среди арабов переодетой в мужчину, но в тридцать лет утонула в африканском вади [47] . У благородной и богатой Джейн Дигби, леди Элленборо, баронессы Веннинген, графини Теотоки и супруги шейха Абдула Меджуэла эль-Мелзраба, прошедшей скандальный бракоразводный процесс, было множество любовников, а вот разорившаяся леди Изабел Эранделл всем сердцем любила только одного — Бертона Арабского, одного из самых известных авантюристов того времени.

47

Вади — сухое русло реки, заполняемое во время ливней.