Ромен Гари, хамелеон
Шрифт:
— Кто этот господин, Флориан? Тот, что лежит на улице посреди толпы и улыбается с закрытыми глазами?
— Это не господин, милая. Это писатель.
<…>
— Посмотри, Флориан, за нами кто-то идет.
— Вижу, вижу. Всё такой же! Рад, что ему в очередной раз удалось спастись. Я бы с удовольствием встал, подошел к нему, помог, но никак не могу прийти в себя. Не знаю, сколько времени я уже лежу у этого памятника, посреди площади, где когда-то было гетто, в котором он родился.
— Я слышу голоса, кто-то берет меня за руку, конечно, это моя жена, у нее руки как у ребенка.
— Расступитесь, ту нечем дышать…
— Наверняка что-то с сердцем…
— Ну вот, он приходит в себя, улыбается… Сейчас откроет глаза…
— Может, у него убили кого-то из семьи, кто жил в гетто.
— Мадам, ваш муж…? Он…?
— Я умоляла его не ехать…
— У него были родственники в гетто, которые
— Да.
— Кто именно?
— Все.
— Как это все?
— Мама, кто этот дядя, которому плохо?
— Это не дядя, милая, это писатель…
— Расступитесь, пожалуйста…
— Мадам, как вы полагаете, напишет ли он теперь книгу о…
— Please, Romain, for Christ’s sake, don’t say things like that.
— Он что-то шепчет…
— Kurwa mac!
— Romain, please!
— Мы не знали, что ваш муж владеет языком Мицкевича…
— Он учился на филологическом факультете как раз здесь, в гетто.
— Ах вот как! Мы и не знали, что он еврей…
— Он тоже не знал.
В этой жестокой притче слились две легенды. Одна принадлежит еврейской традиции — это диббук, дух умершего, вселившийся в живого человека; вторая бытовала в России — история царевны-красавицы, которая подвергает своих женихов испытаниям, а тому, кто с ними не справился, велит отрубить голову. Кроме того, на Ромена Гари произвела впечатление аллегорическая картина, изображенная на немецком гобелене, который он видел ребенком у своего дяди Бориса в Варшаве: Человечество в облике прекрасной дамы, рядом с которой бредет Смерть. «Преклонив колено, юноша подал свою отрубленную голову нашей вечно взыскующей и ничем не довольной госпоже»{571}, — пишет Гари в предисловии ко второму изданию «Пляски Чингиз-Хаима», которому так и не суждено будет лечь на прилавки: не был распродан первый тираж.
Этот роман повествует о жизни актера еврейского кабаре Die Schwarze Schikse [84] Мойше Кона, убитого Шацем, эсэсовцем из мобильной группы уничтожения, который перед расстрелом заставлял евреев самих рыть себе могилу. Целясь в одного из несчастных, Шац остолбенел, увидев, как тот снимает штаны и поворачивает к нему голый зад. За несколько минут до смерти Кон просил своего соседа определить, что такое культура, и получил такой ответ: «Культура — это когда женщину с младенцем на руках не заставляют рыть свою собственную могилу».
84
Schikse (идиш) — красивая девушка-нееврейка.
После войны этот на вид «исправившийся» гитлеровец, преследуемый воспоминаниями о том, как он участвовал в геноциде, становится комиссаром полиции в тихом немецком городке. Душа Кона овладевает его умом и постепенно доводит до сумасшествия. У Шаца начинаются видения, его устами говорит диббук, который не упускает случая напомнить ему о прошлом. Нередко Шац отвечает ему на идиш. Пытаясь избавиться от призрака, он лечится у психиатров и даже думает о самоубийстве.
В то же время комиссар Шац ведет расследование серии загадочных убийств в лесу Гейст [85] . Вся книга представляет собой длинную метафору: Германия как прекрасная знатная дама, утонченная, образованная, в поиске блаженства всякий раз избирает себе крупного самца, который доставит ей наслаждение. Этот темный образ распространяется затем на всю историю человечества, жаждущую, чтобы ею овладели, чтобы в ней зародилась новая жизнь.
85
Das Geist (нем.) — дух.
В 1967 году, когда вышла «Пляска Чингиз-Хаима», мало кто говорил о Холокосте и уж точно никто не говорил о нем так, как Гари. Во Франции эти события начали обсуждаться с 1985 года, когда Клод Ланцман впервые употребил слово «Шоа», а в шестидесятых их еще не было во французской культуре, в памяти французского народа. Ромен Гари наряду с Эли Визелем, Ханной Лангфус, Петром Равичем и Андре Шварц-Бартом стал одним из первых, кто ввел тему Холокоста во французскую литературу. Но его книги не взывали к жалости и состраданию. Это был яростный, безумный крик ненависти, циничная и смешная сатира, вызывающая сардонический хохот.
Есть мертвые, которые никогда не умирают. Скажу даже так: их убивают, а они оживают. Взгляните, например, на Германию. Сейчас вся эта страна заселена евреями. Разумеется, их нельзя увидеть, они нематериальны, но… как бы это лучше сказать… их присутствие легко ощутить.
Во Франции этот роман остался непонятым и не известным широкой публике. Но год спустя «Пляска Чингиз-Хаима» выйдет в США в переводе самого автора и будет иметь там большой успех. На обложке американского издания книги была помещена аннотация Андре Мальро, в которой говорилось, что это «один из редких в наше время вкладов в серьезную юмористическую литературу». В номере «Франс-Суар» от 8 июля 1967 года была помещена фотография рабочего кабинета Шарля де Голля в Елисейском дворце, где на письменном столе лежал томик «Пляски Чингиз-Хаима». Тем не менее некоторые французские критики сочли вульгарным, пошлым, неуместным делать из этой трагедии фарс, тем более в столь провокационном и скандальном тоне. В полном горечи черном юморе Гари им виделась профанация памяти Освенцима.
Но ведь сцены, описанные им, были повседневным явлением в Польше времен Второй мировой и в концлагерях.
Вот что диббук Чингиз Кон рассказывает о своем убийстве эсэсовцем Шацем:
Я знаю, что он регулярно ходит к психиатру, чтобы избавиться от меня Он воображает, что я ничего не понимаю. Чтобы его наказать, я придумал одну милую штучку: прокручиваю ему запись тех событий. Вместо того чтобы спокойно сидеть у него внутри со своей желтой звездой и гипсовой маской вместо лица, я поднимаю шум, заставляю его слышать голоса. Особенно он реагирует на голоса матерей. На дне этой ямы, которую мы вырыли своими руками, нас было человек сорок, в том числе, разумеется, матери с детьми. Так что я даю ему послушать в самом реалистичном варианте — в том, что касается искусства, я приверженец реализма — крики еврейских матерей за секунду до автоматной очереди, понявших наконец, что их детей не пощадят.
<…> Я всегда задавался вопросом, зачем мне понадобилось поворачиваться голым задом к представителям Herrenvolk в такой момент. Может быть, я предчувствовал, что однажды евреев станут упрекать в том, что они не сопротивлялись и сами позволяли себя убивать: вот я и решил использовать единственное оружие, которое у меня было, — оружие, конечно, чисто символическое, которое нам веками удавалось худо-бедно сохранять и которого я должен был через минуту лишиться. Мне не оставалось ничего другого.
Вот фрагмент свидетельства Якова Габбая из зондеркоманды Освенцима-Биркенау:
В августе 1944 года из Лодзи прибыл большой конвой, и в том же месяце двести пятьдесят польских «музельманов»{572} были отправлены в лагеря неподалеку от Освенцима. Они с трудом могли двигаться. Тогда главный по кремационным печам, офицер СС Молль, заявил: «Не надо этих в газовую камеру». Он хотел лично их расстрелять. Сначала он бил их железным прутом, которым мы крошили кости, остававшиеся от убитых, а потом велел одному из солдат принести винтовку и пули и начал стрелять. После четырех-пяти выстрелов один из музельманов позвал: «Офицер?» Садист Молль невозмутимо откликнулся: «Да?»
«У меня есть последнее желание».
«Какое?»
«Пока ты расстреливаешь моих товарищей, дай мне спеть „Голубой Дунай“».
«Ой да, пожалуйста! Стрелять под музыку еще приятнее!» — ухмыльнулся Молль. Тот запел, а Молль продолжил стрелять, пока не дошла очередь до певца. Молль уложил его последней пулей{573}.
В своих записках, оставшихся неопубликованными, Ромен Гари замечает, что израильские газеты, например «Маарив», и американские еврейские издания в отличие от французских критиков поняли, что он творил во имя памяти Шоа: Чингиз-Хаимом был он сам. Впрочем, годы спустя и во Франции по-другому посмотрят на его черный юмор и провокационный стиль, когда недогадливые критики начнут восхвалять Эмиля Ажара, и не подозревая, что его произведения принадлежат перу Ромена Гари. «Пляску Чингиз-Хаима» очень легко соотнести с романом «Вся жизнь впереди»: на странице 174, например, находим выражение «нежность камней», а ведь именно таким будет первое название «Жизни». Гари нередко вставлял в свои произведения фразы из предыдущих книг. Та же самая «Пляска Чингиз-Хаима» заставляет вспомнить о «Грустных клоунах»: «Это грустные клоуны, которые думают лишь о том, как отыграть свой номер»{574}. Случалось ему и «присваивать» фразы других авторов. Так, опять же в «Пляске» инкогнито присутствует Франц Кафка: «Сила криков такова, что от них разрушатся все правила, придуманные против человека…»