Ромашка
Шрифт:
Ударили короткие автоматные очереди, пули изрешетили доски дверей, и тотчас же взрыв гранаты заглушил отчаянные крики и выстрелы.
…Двое передних саней прибывшего в Сосновку обоза шли близко друг от друга. Ездовые помахивали кнутами, горячили лошадей. Арестованные лежали, укрытые белыми ряднами. Впереди показалась площадь с темным плотным четырехугольником застывших в строю солдат. Словно не рассчитав, ездовые проскочили мимо ворот поповской усадьбы и, чтобы не врезаться в строй, круто повернули влево.
Маневр был проведен блестяще. Несколько конвоиров соскочило в снег. Сани на развороте вынесло
Теперь огонь вели со всех саней, успевших развернуться веером на площади. Партизаны расстреливали отряд карателей в упор.
К танкам бежало несколько человек. В открытом башенном люке одной из машин вспыхнуло и прогремело вырвавшееся столбом пламя, — граната была пущена точной рукой. На втором танке был убит солдат, пытавшийся залезть через люк в башню, но водитель успел занять свое место и завел мотор. Танк рванул вперед и выскочил на площадь. На его пути попались сани. Ездовой дико гикнул на лошадей, но гусеницы уже подмяли сани, и они треснули, словно спичечная коробка. Танк бешено развернулся вправо, влево, его пушка и пулеметы молчали, однако страшные гусеницы сделали свое дело — сани, ездовой и лошади оказались вдавленными, будто заутюженными в снег.
Партизаны бросились врассыпную.
— Куда? Трусы! — отчаянно закричал человек в полушубке и лисьей папахе. — Мишка! Тракторист!!
Кто–то уже успел вскочить сзади на танк и нырнуть в люк башни. Внезапно танк остановился как вкопанный, но мотор продолжал работать. Передний люк открыли и вытащили убитого водителя. Его место занял партизан, очевидно, тот Мишка–тракторист, которому кричал человек в лисьей папахе. Партизаны мгновенно оправились от охватившей было их растерянности и усилили огонь по убегающим гитлеровцам.
Человек в лисьей папахе подбежал к танку. В левой руке он держал автомат, с правой, повисшей, как плеть, стекала кровь.
— Все на месте? Гони! — крикнул он новому водителю. — Через село и — назад! Дави их! Люки! Люки закройте!
Гулко ухнула пушка, танк сорвался с места, развернулся и помчался по улице.
Самый острый, критический момент боя миновал.
Порывисто дыша, озираясь по сторонам, человек в лисьей папахе побежал к поповскому дому, перепрыгивая через трупы убитых. На крыльце его встретили два партизана, несшие чемодан, желтый портфель и полевые сумки.
— Барышня? — спросил он торопливым шепотом.
— Не найдем, товарищ командир, — пожал плечами партизан. — Вот ее чемодан с барахлом. А тут — документы штаба.
Лицо командира вытянулось и побледнело.
— Что?! — тихо и ожесточенно произнес он. — С ума сошли! Вам что было приказано?
— Сразу все обыскали. И дом, и вокруг.
— Под землей найдите. Ясно? Через пять минут представьте барышню. Живую, невредимую. Головой отвечаете.
На мгновенье командир прислушался к стрельбе и торопливо вошел в дом. Дверь на кухню была приоткрыта. На столе горела вставленная в горлышко бутылки оплывшая свеча. У стены стояли две дрожащие, заплаканные женщины. Снимая полушубок, командир посмотрел на них.
— Кто?
Женщина постарше зарыдала, ломая руки.
— Моего старого повесили. Ой, боже мой, боже!
Сцепив зубы, командир оборвал окровавленный рукав рубахи и осмотрел рану.
— Возьмите в кармане бинт. Перевяжите. Да скорее, тетя! Крепче стягивайте, не бойтесь! Вот так!
Левой рукой он помогал женщине накладывать бинт На рану и, чутко прислушиваясь к удалявшейся на край села стрельбе, осматривал кухню. В плите еще жарко пылали Дрова. На широкой скамье было свалено несколько тулупов и шинелей. В темном углу стояла кадка, косо накрытая деревянной крышкой.
— Вас допрашивали? Кто? — спросил командир у женщин, поглядывая на кадку.
— Офицеры.
— Переводчица была?
— Ага, дивчина.
— Где она?
— Разве мы знаем?
— Когда последний раз видели ее?
— А вот как били нас. Ну, полчаса назад.
Перевязку закончили. Морщась от боли, командир поспешно одел полушубок. По коридору кто–то пробежал, гремя сапогами.
— Ковальчук! — крикнул командир.
На пороге появился запыхавшийся партизан с электрическим фонарем, весь окутанный серой пыльной паутиной.
— Ну?
— Чердак осмотрели. Нет.
Партизан рванулся, чтобы продолжать поиски, но командир остановил его.
— Подожди. Товарищи женщины, берите шинели и выходите на двор. Держитесь возле саней. Дом поджигаем.
Женщины схватили лежавшие на скамье шинели и выбежали. Командир с каким–то напряженным и сосредоточенным выражением на лице шагнул в угол, к кадке. Тут он остановился, словно прислушиваясь к своему дыханию, и вдруг подкинул дулом автомата крышку.
Из кадки послышалось бульканье, стон, всхлипывание. Командир презрительно посмотрел на изумленного партизана.
— Не умеете искать, губошлепы! Где Сидоренко? Ану, вылазь. Вылазь, кому говорю!
— Во, стерва, куда заховалась!
Ковальчук бросился к кадке и вытащил из нее перепуганную до смерти девушку. Она стояла перед командиром мокрая, жалкая, вода ручьями стекала с подола ее черного платья.
— Кто такая? Как фамилия?
Девушка не отвечала, зубы ее дробно стучали.
— Как фамилия?! — закричал командир. — Не бойся! Будешь жить, дура. Ну?!
— Ше–к–к–е–ерр! — с трудом произнесла девушка.
— Переводчица Анна Шеккер? Ну, говори!
Девушка кивнула головой и, сжав, как в молитве, ладони, рухнула на колени.
— Фу ты, черт! — облегченно вздохнул командир. Он уже не обращал внимания на девушку и говорил, обращаясь к подбежавшему второму партизану: — Где чемодан? Переоденьте ее в сухое. Дайте ей водки. Два тулупа. Маршрут известен. Тайна, шесть человек конвоя. Отвечаете головой. Дом поджигаем. Давайте три красных ракеты. Отбой!
…Через полчаса партизаны, забрав на четверо саней всех своих раненых и убитых, покидали Сосновку. Их провожала редкая стрельба уцелевших гитлеровцев. В центре села, возле церкви, пылал подожженный со всех сторон дом, где находился штаб карателей и куда были свалены трупы многих убитых гитлеровцев.