Романы
Шрифт:
– Кое царство? – спрашивает опять Ива Олелькович у проезжего.
– Русское, – отвечает он.
– Блюдися лжи, окаянный! порублю наполы! – вскрикивает исступленный от нетерпения витязь и выхватывает меч
– Не ведаю, не ведаю, государь богатырь! – кричит прохожий, припав к земле. – Не ведаю, може, и Рязанское!
– А! – говорит Ива и едет вперед. Новый прохожий разочаровывает его опять; опять Ива торопится выбраться из царства Русского; да и кого не лишит подобная вещь ангельского терпения? Вот уж другая луна народилась в небе; а Иве Олельковичу остается еще проехать двадцать
Вот спускается однажды Ива Олелькович с крутой горы по извилистой дорожке. В долине видит он большое село, разбросанное по широкому лугу над рекою. Среди села хитрая церковь о пяти верхах, с высокою звонницею; за синим отдалением видит он белокаменный город.
Ива Олелькович верить не хочет, чтоб село было не Верхотурье, а город не тридесятое царство. Недалеко уже было до села, как вдруг поднялся в селе жестокий трезвон.
– То не благовест, Боярин, – говорит Лазарь Иве Олельковичу. – Повидь, то набат! народ в смуте; бабы и девки крик подняли, бегут к погосту. Боярин, то вражья сила идет!
Ива оправился на седле. Подтянул узду, попробовал рукою, тут ли меч, взглянул на конец копья и потом окинул взорами село и окрестности. Где вражья сила? с которой стороны?
Но вражьей силы видом не видать; только в селе час от часу более гудят колокола, а народ стекается к церкви. На паперти стояло несколько седых старцев, опиравшихся на батоги; женщины отделились, и окруженные мужики стали в ряд, как пред судилищем; слышны были вопли их; видно было, как снимали они с себя одежду, обнажались и потупленные взоры их стыдились и людей, и божьего света.
Вдруг раздался между ними ужасный визг и поднялся общий шум и крик.
Одну из женщин, обнаженную, все прочие повлекли за волосы, поставили в плуг, привязали косами к оглоблям и с исступленными восклицаниями, ударяя ее лозами и поясами, погнали вон из селения. Несчастная была молода и прекрасна; пораженная ужасом, но полная жизни и силы, казалось, что без всякого напряжения повезла она. плуг в обход селения. Скоро, однако же, силы ее истощились, и удары посыпались на нее; но, изнеможенная, она влекла еще плуг. Прорезываемая полоса земли валилась на сторону и орошалась кровью, которая струилась по белому телу бедной женщины.
Покуда женщины совершали ужасный обход, старцы и все мужики собрались на берегу реки и ожидали приближения их.
Между тем Ива Олелькович спустился уже с горы и подскакал к толпе селян; неожиданное появление витязя на белом коне поразило их, все поклонились ему в ноги, коснувшись челом до земли.
Удатный витязь, не сделав еще вопроса, ожидал уже ответа и, по обыкновению, серчал за молчание.
Догадливый Лазарь не допустил барича своего выйти из себя и спросил громким молодецким голосом: для чего они женами, а не волами и конями землю пашут?
– Родной-ста отец богатырь! – отвечал, приподнявшись, один из старцев, Тиун селения, лет за сто от роду. – То не баба и не девица, то бесова ведьма с хоботом, жена Посадского Яна, спозналась она с нечистою силою-ста да и пьет кровь хрестиянскую,
Получив подобный отчет от сельского Тиуна и видя всю законность дела, Ива Олелькович готов уже был отправиться далее; но новый вопрос, сделанный Лазарем, остановил его:
– Иде же путь лежит за тридевять земель в тридесятое царство?
– Не ведаем, отец родной, господин приспешник богатырский; по совести не могим-ста указать; знает про то вещунья Симовна; все ведает: про коня ль пропадет, про обилье ли жита: «Внимай, бает, время пришло!» – «Зелен, баушка». – «Зелен, да хитер, проведет да с колоса опадет: не довезешь до тока». – «Смотрим – право слово, так!»
– Давай Симовну! – вскричал Ива Олелькович.
– Обгоди, честной богатырь, сотвори милость! дай утопить ведьму окаянную, – сказал Тиун, низко кланяясь.
– Обгодим, боярин! – сказал и Лазарь, которому хотелось взглянуть в глаза окаянной ведьме.
Ива Олелькович согласился. Очень равнодушно смотрел он, как изнеможенную жену Яна притащили к реке и как навязывали ей на шею огромный камень.
– Словно баба простая прикинулась! – рассуждал вслух Лазарь, смотря на несчастную жертву предрассудка.
– Какая-ста простая! неспроста уродилась, всем красам краса, око не дозрит иной такой: невидаль! Стыдно моя-вить, а весь хрестьянский мир смутила: зрак – зввзда денница, лоно словно пуховое изголовье, бела словно кипень, румяная словно багр червленица! Снарядится узорочьем, повяжет увясло [233] , аль серьги жемчужные взденет, аль слово молвит устна…
Слова Тиуна прервались внезапным криком.
В толпе селян был молодец со связанными руками; несколько человек держали его как полумертвого. Очнувшись от беспамятства, он обвел кругом помутившиеся взоры, остановил их на толпе женщин, подошедших уже с своею жертвою к реке, вдруг рванулся с воплем, бросился на землю пред Тиуном и жилыми сельскими людьми и возопил:
233
Повязка на голове.
– Пустите, родные мои!.. Отдайте мою Яновну аль повелите и мне сгинуть под волною водною!
– То Посадский Ян! – сказал Тиун Иве Олельковичу. – Свелся с ведьмой, да и стоит за нее; молвят, не праздна от него окаянная!
Никто не внимал молитвам несчастного Яна, никто и не думал пощадить жену его. С отчаянием обратил он опять взоры свои к реке…
В это время раздалось резкое восклицание, сопровождаемое общим криком женщин. В реке вода плеснулась, струи запенились, как будто в образовавшемся водовороте…