Романтик
Шрифт:
— Не справишься, — засмеялся я, — ты же после гепатита, наверное, и с одной не сладишь.
— Но-но, «зелень», не сметь думать плохо о начальстве! — улыбнулся мечтательно Кавун. — Ислам что ли принять, есть хорошие моменты в их религии. Хватит болтать, «бачи» свободны, а то увидит какой-нибудь начальник из штабных, что носильщики-афганцы пулеметы тащат, так затрахает!
— Или чего доброго их какой-нибудь болван контуженый застрелит, — поддержал я.
Командир гранатометно-пулеметного взвода Голубев неодобрительно посмотрел
— Лучше бы шлепнуть. Все они «духи»!
— Вот видишь, зам! Контуженый Голубев говорит шлепнуть, а там, на позициях дивизии, контуженых точно будет больше. Эй, идите сюда! «Буру бача!» «Замполь», дай им пинка под зад, пусть бегут быстрее, не будем брать грех на душу, пусть живут.
Я через таджика объяснил старшему мужику о решении командира. Что тут началось! Афганцы бросились целовать мне руки и благодарить добрых солдат, офицеров, восхвалять Аллаха.
Затем, осмелев, более старый принялся мне что-то толковать, показывая на свою руку и стуча по моим наручным часам.
— Мурзаилов! Что он хочет? — спросил я солдата.
— Да, все нормально! Ничего страшного, часы свои просит, обратно чтоб отдали.
— А кто забрал, ты, «абрек»? — грозно спросил я у переводчика.
— Нет, не я, — отвернулся, насупившись, он.
— А кто? — продолжал я допрос, хотя краем глаза заметил, что один из сержантов снял с руки часы и положил их в карман.
— Худайбердыев! Ко мне! Вытащи то, что в кармане спрятал.
— Нет ничего там, товарищ лейтенант!
По бегающим глазам было видно, что врет. Пока абориген помогал ему тащить станок, сержант часы стянул.
Я сунул руку в карман сержантских брюк и вынул хорошие японские часы «Seiko». Сержант злобно посмотрел на меня, что-то пробормотал про «дембель».
— Сгною, гад, за мародерство, а главное — за твой злобный взгляд и вранье. Ну-ка, быстро схватил станок пулемета и вперед.
— У, сволочь! Он еще в нас стрелять будет. Посмотрите. Застрелить его надо, — прорычал сержант.
— Ага, а часы тебе как трофей вернуть надо. За часы человека готов убить?
— Они все не люди, а «духи»! Ничего, еще жизнь вас тут попинает. Скоро изменишься, лейтенант, — прошипел сержант и побрел, согнувшись под тяжестью станка.
— Вот подумай-ка. Казах, мусульманин, а единоверца готов за часы расстрелять. Хлопнуть, как муху. Ведь дома в мирное время, наверное, и мысли такие б не возникли в его голове. Что сделала война с человеком!
Сзади на почтительном расстоянии, которое постепенно сокращалось, передвигалась группа «духов». Артиллерию после ошибочного обстрела ротный вызывать побоялся.
«Духи», может, не догонят, а свои, точно, снарядами завалят.
Мы сидели вместе с Пшенкиным на башне и жевали галеты, заедая апельсинами. «Броня» разворовала склад с апельсинами.
Пропал урожай. Потом неделю, пока мы лазили по горам, тыловые и технари жрали апельсины и дристали.
Вот теперь десяток этих апельсинов катался в коробке возле пулемета на нашей башне.
— Сашка! А как ты попал к нам? Ты ведь в третьем батальоне служил.
— Почему служил, я к вам на один рейд. Случайно загребли, в наказание. Сволочи, стукачи заложили. Катьку-пулеметчицу помнишь, застал?
— Ну, помню. Когда приехал, то пили вместе за одним столом с заменщиками. Она тогда сидела, пила, плясала, орала. Чокнутая.
— Вот-вот. Я в сентябре из отпуска приехал, ну и с ней переспал. На заставу вернулся, оказалось, триппер подхватил. Лечиться там на посту, нереально, пост-то далеко на дороге, вот комбат и отправил в полк. Я уже выздоровел, а тут как-то пьяный сидел у женского модуля и попался на глаза начальнику штаба. Герой меня и загреб. Выбирай: или гарнизонная гауптвахта, или взводным в рейд в вашу первую роту. Чего я на гауптвахте забыл? И надо же было Корнилову вашему ноги повредить. Черт! Устал я с вами, совсем устал. Приедем домой, вернусь на родную заставу. Начальства — никого, тишина, спокойствие. Ешь, спишь и дни до замены считаешь. Ты только про триппер — никому! Хорошо?
— Значит, не останешься?
— Нет-нет. Спасибо за такое счастье. Вы тут сами загибайтесь. Жаль, что Катька уехала, морду набить не успел. Зараза!
Я только весело засмеялся, слегка сочувствуя несчастью Пшенкина.
В полк Кавун принес небольшой мешок с апельсинами, в нашу комнату, и приказал:
— Витаминчики не трогать! Это мне для поправки здоровья!
— А как же дружба и войсковое товарищество? — возмутился я.
— Да никак! Тебе, «замполь», один, нет, два апельсина в день выделяю, и то, как не курящему. А Грошиков и водкой обойдется.
Я, конечно, самостоятельно увеличил суточную норму апельсинов в два раза.
— Что-то резерв фруктов быстро сокращается. Грабишь? — поинтересовался Иван, спустя несколько дней, явно что-то подозревая.
— Как можно? Просто помогаю замениться. С последним апельсином прибудет сменщик, обещаю.
— Так какого же черта ты их все еще не сожрал?
*
Перерыв между боевыми несколько затянулся. После второго похода на Джелалабад мы крепко засели в полку. У дивизии были дела поважнее. Особенно для нашего полка-дивизионная партийная конференция. В ходе этой конференции предстояли выборы партийной комиссии, и показуха развернулась не на шутку.