Роман
Шрифт:
Задевая свешенными ногами верх травы, Роман сразу сквозь лапти и онучи почувствовал прохладу.
Он спрыгнул с телеги и пошёл рядом.
Дорога свернула вправо, дубовая роща неожиданно расступилась, и не слишком большой Гудилихин луг распластался перед ними. Однако весь он был аккуратно скошен, и ровные ряды травы лежали от края и до края.
– Тппрр! – Антон Петрович натянул поводья. – Вот тебе, бабушка Гудилиха, и Юрьев день. Когда ж она успела? Неужели вчера?
Роман потрогал срезанную траву. Она ещё не успела
– Может, сегодня?
– Кто его знает… М-да… – почесал щёку Антон Петрович. – Ну да ладно. Всё к лучшему, Роман Алексеевич! Садись! Поедем на Миронов! Там, брат, сейчас если не Бородинское сражение, то уж в крайнем случае – Куликовская битва! Нно!
Роман вспрыгнул на телегу, лошадь потрусила краем луга.
Они немного проехали по лесу и въехали на огромный Миронов луг, принадлежащий Красновским, – красивейшее место во всей Маминой роще. Впечатляющая картина открылась им: человек пятьдесят мужиков шли ровным строем, равномерно взмахивая косами. Поодаль, с края леса стояли шесть подвод, вокруг которых бегали ребятишки и суетились несколько женщин. Всё здесь дышало настроением большой и спорой работы.
– А мы, олухи, хотели ехать к какой-то Гуд и лихе! Вот где настоящее раздолье! – Дядя хлестнул лошадь, и по скошенным рядам она подъехала к другим телегам.
Ребятишки и бабы окружили прибывших.
– Желаю здравствовать вам, труженики поля! Бог в помощь! – произнёс на весь луг Антон Петрович, встав на телеге во весь рост.
Бабы, наклоняя повязанные платками головы, зачастили своё “здравствуйте”, косцы, не отрываясь от дела, громко приветствовали Воспенниковых и улыбались.
В Крутом Яре Антона Петровича знали все, к его шуткам и чудачествам давно привыкли. Романа узнавали не сразу, но, узнавши, одобрительно качали головами: бабы стали звонко, наперебой звать его “Роман Лексеичем”, говорить, охать и смеяться:
– Ох, Роман Лексевич, чтой-то вы, как мужик, в лаптях обулися!
– А я вас сразу и не признала.
– Неуж косить с нами? Ой-ёй!
– Антон Петрович сподобил, стало быть.
– А ён кажный год косит, во как!
– Косит как мужик.
– Это ж надо так, Царица Небесная, руки бить зря…
– Вы же поуморитесь, Господи…
– Роман Лексевич, водицы испить не желаете?
Доставая из-под сена косы, Роман с улыбкой покачал головой.
Какая-то баба принялась помогать ему снимать холстины с лезвий, другая – молодая, черноглазая – стала ловко распрягать лошадь.
– Привяжи покрепче и дай травы, – властно посоветовал ей Антон Петрович, а сам, подхватив косу на плечо, двинулся к косарям.
Роман, сунув в карман штанов точило, последовал за ним.
“Неужели я снова на покосе?” – с тихой радостью подумал он, проходя ряды свежесрезанной травы. Косящие мужики с любопытством поглядывали на него.
– Давно косите, братцы? – спросил их Антон Петрович, подходя.
– Недавно… Не шибко давно… – последовали
Мужики остановились, но не сошли со своих мест. Кое-кто достал точило и стал с быстрым лязгом водить им по косе.
– Как косится? Роса хороша? – спрашивал их Антон Петрович.
– Ничаво… Хорошая… – отвечали мужики.
– Что ж, Пётр Игнатьевич был с утра?
– Ён в обед обещалися… – почесал в лохматой голове ближайший к дяде мужик.
– Ну ладно, косите с Богом, а мы за вами…
Мужики принялись косить.
Антон Петрович прошёл к краю луга, туда, где начинались ряды, заступил в густую, не скошенную ещё траву, достал точило и, наклонившись, стал долго, обстоятельно точить косу. Роман встал чуть поодаль и последовал примеру дяди.
– Господи, благослови, – перекрестился Антон Петрович, взмахнул косой, срезал первое полукольцо, затем второе, потом третье и пошёл тем неспешным шагом косаря, которым шли на тридцать шагов впереди его крутояровские мужики.
Наточив свою косу, Роман убрал в карман точило и хотел было начать, как почувствовал, что на него смотрят. Он оглянулся. В лесу, сзади него стояли бабы и ребятишки. Все они смотрели на Романа во все глаза.
“Чёрт бы вас побрал, – весело подумал Роман, – эдак я и косить не смогу”.
И действительно, взмахнув косой, срезал траву слишком высоко, затем – наоборот – прижал непослушную косу совсем низко, зацепив землю.
“Господи, помоги, – взмолился про себя Роман, чувствуя, как краснеют его щёки. – Я же умел, Господи, не дай осрамиться перед ними”.
Но предательская коса не слушалась, вырывалась из рук, резала не там, где надо.
– Господи, Господи, – шептал Роман. Ему казалось, что стоящие сзади бабы уже подсмеиваются над ним, подталкивая друг дружку крепкими плечами.
В это время Антон Петрович оглянулся и, подмигнув Роману, произнёс:
– Коси, коса, пока роса!
И удивительно, после этой строки известной крестьянской поговорки Роман весь как-то сразу успокоился, ему стало почему-то весело, он оглянулся на баб, подмигнул им и, покрепче взявши косу, пошел пластать траву ровно и складно.
“Господи, как хорошо! – думал Роман, с каждым движением обретая свободу и уверенность. – Как это просто: коси, коса, пока роса… Коси, коса, пока роса… Как просто и хорошо”.
Он резал траву, влажную от росы, с каждым взмахом чувствуя радость и знакомый подъём чувств и сил, который переживает каждый молодой человек, взявшийся за серьёзное мужское дело и по-настоящему ощутивший себя в этом деле. Хорошо отбитая, острая как бритва коса повиновалась ему; мокрое лезвие, двигаясь полукругом, резало траву с неповторимым, возбуждающим звуком; трава ложилась налево, громоздясь сочными охапками. Эти охапки, как иногда мерещилось Роману, появлялись из ничего на месте исчезнувших травинок – так срезанная, сбитая трава была непохожа на растущую.