Роман
Шрифт:
Когда я вышла из больницы и вернулась домой, Бенно встретил меня слезными извинениями:
— Дорогая, я не хотел ударить тебя, ты же знаешь. — Мне нечего было сказать, поэтому он продолжал: — Я только толкнул тебя, не сильно. Во всем виновата твоя ночная рубашка… и спинка дивана. Я никогда не причиню тебе зла, дорогая.
Когда он поинтересовался, что я собираюсь делать, я сказала:
— Пойду на работу.
— Но они спросят тебя про руку!
— Обычный перелом. Я так им и скажу. Наступила на ночную сорочку и упала на спинку дивана.
—
— Почему ты так решил?
— Я думал, что ты можешь сделать это.
— Разве это не выставит меня в глупом свете? Остаться с мужчиной, который обращается со мной подобным образом? — Вдруг у меня на глаза навернулись слезы, но я справилась с собой, я ведь никогда не была плаксой. — Знаешь, что я твердила про себя, когда такси везло меня в больницу… когда ты даже не спустился вниз, чтобы помочь мне? Я вновь и вновь говорила себе: «Но я же люблю его. Он единственный, кого я любила. И мы сможем преодолеть это».
Мои слова были восприняты им с благоговейным трепетом, и в тот торжественный момент он поклялся, что будет дорожить мною и, в доказательство того, что он все тот же Бенно, которого я встретила на курсах, он закончит свой вьетнамский роман и приглашает меня отредактировать и издать его, если не в «Кинетик», то в каком-нибудь другом хорошем издательстве. Он говорил:
— Я больше не питаю иллюзий, дорогая, что у меня получится выдающийся роман. Но это будет чертовски хорошая вещь… в перспективе.
Я усмехнулась этому печальному оптимизму, но мне действительно хотелось помочь ему преодолеть сомнения, поэтому, несмотря на внутренние опасения, я сказала:
— Думаю, что, может быть, на этот раз тебе удастся справиться с собой. — Звучание этих слов заставило меня поверить, что этот сломленный мужчина найдет силы спасти себя и последним гигантским усилием сможет завершить свою работу. — Бенно, мы сделаем из нее выдающуюся книгу.
Почему я так упорствовала, ведь со стороны моих друзьям по «Кинетик» это показалось бы профанацией и самообманом? Потому что в сходной ситуации я спасла Йодера и искренне верила, что смогу повторить этот успех с Бенно.
Недели, которые последовали за этим, я жила двумя жизнями, каждая из которых приносила мне удовлетворение: на работе меня по-прежнему захлестывал поток радостных новостей о «Нечистой силе», а дома я с удовольствием наблюдала, как возрождается Бенно. Он вполне определенно решил отказаться от спиртного и не держал его в квартире. Но однажды вечером он все же забрел в бар, чтобы, по его словам, «быстро пропустить стаканчик, о котором Ширли знать не обязательно». Через пару часов, пошатываясь, он вернулся домой с высоким рыжим мужчиной, носившим бабочку и напоминавшим одного из тех приятных собеседников, которых всегда можно встретить в баре. Но на этот раз все оказалось иначе.
— Артур Джеймсон, — назвал себя он, когда Бенно забыл представить его, — президент «Пол Пэррот пресс», на которого произвела глубокое впечатление философия вашего мужа, миссис Раттнер.
На моем лице, по-видимому, отразилось полное непонимание того, как почти пьяному Бенно удалось произвести какое-то впечатление, и Джеймсон изъявил желание объяснить мне эту загадку, пока Бенно
— Когда ваш муж появился в баре, я не обратил на него внимания, но, услышав, как он говорит бармену о том, что ему до чертиков надоели стенания ветеранов Вьетнама, я вступил в разговор, ибо тоже придерживаюсь такого же мнения. Слово за слово — мы разговорились. Причем чем дальше заходил наш разговор, тем больше мне нравился ваш муж. В один из моментов беседы я сказал: «Некоторое время назад какой-то парень написал письмо в „Таймс“, бичующее подобные настроения среди ветеранов». «А как вы думаете, кто автор этого письма?» — спросил он. Узнав, что написал его он, а также то, что у него на три четверти готов роман на эту тему, я напросился к вам домой, чтобы посмотреть на то, что он написал. — Джеймсон замолчал, улыбнулся мне и добавил: — В барах, когда пиво течет рекой, многие заявляют, что написали роман. Но когда приходишь к ним домой, романы почему-то исчезают. А как в данном случае?
Я уклонилась от прямого ответа:
— Я хорошо знаю ваше издательство, мистер Джеймсон. Оно выпускает выдающиеся книги, такие, например, как ваши переводы немецких авторов или роман о революции в нравах американских католиков. Такими вещами можно гордиться.
— Благодарю вас, мэм, за лестный отзыв. Но следует ли понимать ваш отказ отвечать на мой вопрос о книге вашего мужа как то, что ее не существует в природе?
— Минутку, мистер Джеймсон. Бенно рассказал вам обо мне?
— В общественных барах джентльмены никогда не обсуждают своих жен. Так кто вы?
— Редактор Лукаса Йодера в «Кинетик пресс». И как редактор могу заверить вас в том, что у Бенно не только есть почти готовый роман, но и в том, что этот роман весьма хороший. И даже отличный, я бы рискнула утверждать.
— Если это говорит редактор Лукаса Йодера, — поклонился он, — я должен принять слова за истину. Она знает, что такое читаемая книга. А теперь, могу я посмотреть часть того, что у вас есть?
— Я думала, что вы так никогда и не попросите, — сказала я и направилась туда, где у нас хранились ценные бумаги, но в этот момент из ванной появился Бенно и, увидев, что я намерена сделать, закричал:
— Оставь это! Она не готова для…
Я съежилась в ожидании сцены, когда чувствительный автор защищает свои бессмертные страницы, но в этот момент раздался мягкий голос Джеймсона:
— Разве это не забота издателя — определять, готова она или нет?
И, к моему удовольствию, Бенно сдался, проговорив:
— Это как раз та книга о Вьетнаме, которую вы ищете. Это точно.
Итак, пока я делала на скорую руку бутерброды, ставила на стол печенье и вино, известный издатель, нежданно-негаданно свалившийся к нам с неба, быстро переворачивал потрепанные страницы нашего шедевра и бормотал, жуя бутерброд:
— Эй, да здесь без дураков! Приятель, ты знаешь, что такое война.
Так в результате нечаянной встречи в баре почти завершенная рукопись Бенно попала в руки крупного издателя, который загорелся желанием увидеть ее в напечатанном виде. Джеймсон передал ее опытной женщине-редактору, которая тут же доложила: