Роман

Миченер Джеймс

— Мне очень бы хотелось этого, — согласилась я. — Но важнее всего, что этого хотел он. Давая мне незавершенную рукопись, он заметил: «Эта книга будет гораздо лучше первой».

Тут Ивон повернулась и спросила:

— Это попало на пленку, Карл? — И, когда они уходили, я услышала, как она попросила его: — Ну а теперь расскажите мне о своем новом сказочном отделении в Темпле.

* * *

ЧЕТВЕРГ, 7 НОЯБРЯ. Последние четыре дня я поддерживала постоянные контакты с человеком, к которому прониклась большим уважением. Капитан Вальтер Стампф из нашей дрезденской

полиции напоминает мне Германа Цолликоффера в молодости. Такой же плотный, с заостренной головой, мощной шеей, широкими плечами и короткими пружинистыми ногами, которые не знают усталости. Краснолицый и покрытый испариной даже в ноябре, он работает как заведенный. У него забавный немецкий акцент, из-за которого его речь иногда может показаться безграмотной, хотя он получил образование в университетах Франклина и Маршалла. Судя по тому, что я видела и слышала о нем, он просто бульдог, а не человек. Каждый раз, когда мы расстаемся, он говорит: «Миссис Гарланд, мы найдем, кто это сделал».

Первый раз я увидела его около четырех часов утра в день убийства. Мой шофер Оскар, услышав в два часа лай собаки, узнал голос Ксерксеса, но он не понял, почему в такое время тот находится на улице. Заснув вновь, он проснулся в четыре и, отправившись на поиски Ксерксеса, обнаружил тело. С громким криком он бросился в дом, разбудил меня, и я, выбежав на лужайку в ночной сорочке, увидела зрелище, от которого кровь стыла в венах. Это было так ужасно. Кругом кровь… И поза убитой собаки, показывающая, что она до конца защищала своего хозяина… Меня трясло. Оскар произнес: «Оставайтесь здесь. Я позвоню в полицию».

Он дал мне фонарик, но я выключила его, не в силах смотреть на кровавое месиво, и в холодной темноте чувствовала, что это — катастрофа.

Оцепеневшая, я охраняла тело, пока капитан Стампф не подъехал на своей полицейской машине с включенной сиреной и сверкающими мигалками. Осветив фонариком изувеченные тела Тима и Ксерксеса, он пробормотал: «Безумец!» — и начал свою работу.

Вызвав по радио помощников, он расставил их так, чтобы никто не мог потревожить тело и затоптать возможные следы на лужайке. Затем, отступив назад, чтобы видеть обезображенный труп, он поклялся перед своими сотрудниками найти того, кто это сделал.

Солнце еще не успело взойти, а он уже собрал все, что было известно о моем внуке, о его знакомых, о том, где он бывал в последние дни. Его сотрудники связывались с редакциями газет в Филадельфии и Нью-Йорке, а он в это время отправился (даже не позавтракав) в колледжи, чтобы взять показания у тех, с кем работал Тимоти, в том числе и у Дженни Соркин. Страшная новость, которую он принес, потрясла всех. Президент Росситер прибежал в пижаме, поверх которой был наброшен пиджак от вечернего костюма. Все говорили о прекрасном характере Тимоти, его блестящих способностях и о том, что у него не было врагов. В Мекленберге Стампфу не удалось найти ни одной зацепки.

Вернувшись назад, он провел два часа в Ньюмюнстере, где опрашивал каждого, кто мог иметь сведения о связях Тима или его передвижениях. Но, с кем бы он ни разговаривал, всюду слышал одно и то же:

— Прекрасный молодой человек! Учился в нашей школе только до седьмого класса, но никогда ни в чем замешан

не был.

— Он встречался с кем-нибудь из местных девушек?

— Ему бы не позволили этого. После того как его родители погибли в автомобильной катастрофе, Тима взяла к себе бабушка, которая держала его в ежовых рукавицах. Она же и определила его в закрытую частную школу в Потстауне.

— Я считал, что отсюда он пошел учиться в Рединг?

— Да, это так. Думаю, там было неподходящее для него окружение. Во всяком случае, бабушка быстренько вырвала его оттуда и отправила в частную школу. Дисциплина там была получше.

Посещение школ в Рединге и Потстауне дали то же самое:

— Нельзя сказать, чтобы у Тима здесь были неприятности. Прохладное отношение к учебе, и не более того. Он водил компанию только с лучшими детьми. Девочки? Нет, об этом нам неизвестно.

В потстаунской школе Хилл об убийстве знали из сообщения, прозвучавшего по радио, поэтому там заранее приготовили личное дело, которое было безупречным: «Прекрасный ученик. Досрочно сдал экзамены в колледж. Хорошо играл в теннис. Превосходно писал сочинения и был удостоен премии Эдмунда Уилсона, выдающегося литературного критика, начинавшего свой путь в нашей школе. Неприятности? У Тимоти не было ничего подобного. Дурные компании? В нашей школе нет таких. Девочки? Нам ничего не известно об этом».

Поскольку наша усадьба находилась всего в десяти милях от центра Аллентауна, Стампф поспешил туда, но местной полиции не было известно даже имя погибшего. Не знали там и случаев хулиганства, связанных с нашей усадьбой: «Наши хулиганы считают, что она слишком хорошо охраняется полицией Дрездена, так что им даже в голову не приходит забраться туда».

Ничего здесь не добившись, он устремился по шоссе в Бетлехем, расположенный столь близко, что невозможно даже заметить, когда ты выехал из Аллентауна и когда въехал в этот промышленный центр. В офисе сталелитейной компании Стампф осторожно поинтересовался, не нажил ли Ларримор Гарланд себе врагов за время управления этим огромным комбинатом.

— Во время забастовок страсти, конечно, накалялись до предела, но Ларримору всегда удавалось сводить разногласия только к вопросам оплаты труда. Он никогда не доводил дело до того, чтобы кто-то обиделся на него лично.

— С профсоюзами, может быть, да. А как насчет обид в руководстве по поводу таких вещей, как, например, повышение в должности?

— Ничего подобного не было. Мы искренне горевали, когда Ларримор умер.

— А конкуренты?

— Им не на что было обижаться.

— Но кто-то яростно ненавидел его внука. Я убежден в этом.

— Капитан Стампф, в нашей отрасли обиды, связанные с делом, если таковые были вообще, не вымещаются на внуках.

— Кто-то все-таки выместил их на Тимоти Талле, и довольно зверским образом. Я был бы благодарен за любые догадки по этому делу, если они появятся у вас позднее.

Итак, в пять часов тридцать минут в понедельник, как раз в тот момент, когда заканчивалось наше совещание по поводу рукописи Тима, Стампф заехал ко мне, чтобы сообщить о ходе расследования. Увидев моих гостей, он припомнил, что Ивон обращалась к нему за консультацией в связи с покупкой дома: