Роман

Сорокин Владимир

– Есть, – ответила она.

Знакомый румянец вдруг покрыл ее щеки, и она опустила глаза, совсем как тогда, стоя в изножье у кровати раненого Романа.

Решительным и сильным движением он взял ее на руки и понес к дому через залитый солнцем орешник.

VIII

В три часа наступившего дня хромой звонарь Вавила, маячивший в проеме звонницы и бесконечно долго смотревший из-под руки в сторону дома Воспенниковых, вдруг свесил чубатую голову вниз и крикнул хриплым надрывным голосом:

– Едуууут!

И

тут же привычно потянул засаленную веревку, подведенную к языку старого колокола. Гулкие раскаты поплыли с колокольни и повисли в жарком воздухе над пестрой толпой, окружившей церковь.

– Едут, едут! – прошелестело по толпе, и все повернулись к дороге. Мужики в картузах, праздничных жилетках с расшитыми поддевками, парни в кумачовых, розовых и фиолетовых рубахах, бабы и девки в цветастых сарафанах, ребятишки – все в возбуждении смотрели на пыльную дорогу, поднимающуюся от изб в гору и теряющуюся в зелени.

Вот из этой зелени в клубах пыли вылетела коляска, запряженная тройкой, а за ней – другая, третья. Оживленный гул прошел по толпе, она стала заранее расступаться.

К буханью колокола и гомону крутояровцев стал примешиваться звук дребезжащих бубенцов приближающегося свадебного поезда. Становясь все более отчетливым, он словно успокаивал толпу, и она, постепенно стихнув, ждала, замерев. Наконец три тройки вылетели из-за поворота и стали подъезжать к церкви.

Колокол забухал чаще, народ попятился, освобождая проход к храму, в распахнутых настежь дверях которого стоял дьякон в серебристом стихаре. Завидя приближающийся поезд, он попятился и скрылся в церкви, спеша дать знак отцу Агафону.

Три тройки между тем, шумно подкатив, остановились.

В первой находились невеста с женихом и Петр Игнатьевич Красновский, избранный на роль шафера. Во второй разместились Антон Петрович с Лидией Константиновной и Адам Ильич с попадьей. На третьей тройке, впряженной в весьма просторную, хоть и не очень новую коляску, приехали Надежда Георгиевна, Рукавитинов и еще четверо родственников батюшки и попадьи – Илья Спиридонович, Валентин Ефграфыч, Иван Иванович и Амалия Феоктистовна.

Едва Аким, правящий первой тройкой, натянул вожжи, как Петр Игнатьевич, облаченный в темно-синий костюм с белой гвоздикой в петлице, грузно спрыгнул на пыльную землю и протянул обе свои пухлые руки, дабы принять руку невесты.

Сидящая рядом с Романом Татьяна протянула руку и встала с такой осторожностью и робостью, что у Романа защемило сердце.

«Господи, помоги нам!» – взмолился он, видя ее смятение и скованность и начиная ощущать эти же чувства в себе самом.

Она же, опираясь на руку Красновского и чувствуя на себе сотни взглядов, сошла по ступенькам коляски так, словно они были стеклянные и могли расколоться под ее белыми туфельками.

«Господи, Господи, дай силы!» – повторял про себя Роман, вставая с сиденья и пугаясь каждому своему движению.

Ступеньки, земля, Татьяна и Красновский, стоящие на этой земле, – все показалось

ему далеким и ускользающим. Крепко взявшись за край коляски, он медленно сошел на землю и впервые за всю жизнь ощутил ее непрочность. Все смотрели на него. Белый фрак был ему немного велик, белоснежный воротничок сжимал шею, ноги в новых длинноносых туфлях казались не своими.

«Господи, что со мной?» – мучительно подумал он, скользнув глазами по замершей толпе и успев заметить в ней высокую фигуру Дуролома, подмигивающего ему и скалящего зубы. Сзади подошли.

Кто-то шепнул ему что-то, он не понял, но покорно двинулся к дверям церкви, стараясь аккуратно ступать по ненадежной земле. Когда вошли внутрь, прохлада храма немного успокоила Романа, он поднял взгляд со своих остроносых туфель и впереди, перед собой увидел покрытый зеленым сукном аналой, дьяка и отца Агафона в расшитой золотом ризе, в фиолетовой камилавке с двумя витыми незажженными свечами в руке.

И чернобородый, с худощавым беспокойным лицом, дьякон, и седой, светящийся нежностью отец Агафон смотрели на Романа, по-видимому ожидая что-то от него. Это ожидание возбудило в нем новый приступ беспокойства и страха, тем более что сзади слышался гулкий шорох входящей в церковь толпы.

«Неужели началось? Мне что-то нужно сделать, они смотрят на меня… Татьяна!» – мелькнуло у него в сознании, и он, поразившись тому, что вспомнил о ней только теперь, быстро повернулся налево.

Она, оказывается, стояла совсем близко, сосредоточенно глядя перед собой, покорно опустив руки в белых перчатках и так непривычно сжав свои нежные губы. Белое шелковое платье, безжалостно подчеркивавшее стройность ее фигуры, померанцевый венок с вуалью, нитка жемчуга на шее – все казалось Роману чужеродным, ярким, все делало ее чужой и незнакомой.

Он похолодел, не в силах совладать с собой. Отец Агафон тем временем что-то сказал Роману своим певучим мягким голосом. Роман не понял и снова посмотрел на Татьяну. Она явно почувствовала его взгляд, но не повернулась, а лишь вздрогнула и, разлепив губы, еле слышно вдохнула прохладный церковный воздух.

– Возьми за правую руку и веди, – раздался горячий шепот Красновского, и Роман, послушно найдя правую руку Татьяны, сжал ее в своих похолодевших пальцах, шагнул вперед, не понимая, что он делает и зачем.

В последний миг он испугался, что она не пойдет с ним, – так ярко-красиво и отчужденно стояла она в своем шелковом платье, – но платье двинулось, зашелестело. Татьяна пошла рядом, негромко стуча каблучками по старому каменному полу.

Отец Агафон подождал, пока они подошли к аналою, потом зажег обе свечи и, приблизившись к новоневестным, держа обе свечи в левой руке, правой благословил жениха и невесту, дважды повторив:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Роман попытался найти в его певучем голосе опору в противовес своему смятению, но голос был чужой. Батюшка подал им свечи и, взяв кадило, пошел с ним вкруг аналоя, кадя во все стороны.