Роман-воспоминание

Рыбаков Анатолий Наумович

Тогда я ездил во Францию на какую-то конференцию в составе делегации ВААПа. Делегатов на таможне не досматривают, и я вывез в Париж еще один экземпляр «Детей Арбата» и отдал на хранение моей большой приятельнице — дочке русского эмигранта. Таким образом, за границей хранились два экземпляра романа, руки наших кагэбэшников до них не дотянутся.

Моя приятельница работала в фирме, производящей полиграфическое оборудование. Как переводчица, приехала со своим шефом в Москву и сказала мне следующее. Близкий друг их семьи, русский, живет в Нью-Йорке, связан с журналом «Тайм». Часто бывает в Париже и, прочитав у нее мой роман, предложил ознакомить с ним руководство «Тайма». Если появится возможность печатания, то реклама «Тайма» обеспечит роману успех. Такой шаг ей представляется

полезным и совершенно безопасным. «Тайм» — солидный журнал, без моего ведома ничего предпринимать не будет.

За несколько дней до ее отъезда я дал согласие. Пусть и в «Тайме» знают, что такой роман есть.

Возвращаюсь к Брежневу.

Человек низкой культуры, но ровный, спокойный, «свой парень», не забывая себя, не забывал и «своих», раздавал ордена, дачи, любил и поощрял застолья, принимал подарки и другим разрешал, на взятки смотрел сквозь пальцы, главное — «стабильность и порядок». Все в стране серело, приходило в упадок, глядя на пьющее начальство, народ еще больше наваливался на водку, но, в отличие от начальства, пил без закуски.

Свергнув Хрущева, каждый из верховных руководителей сам претендовал на его место, однако, боясь друг друга, сошлись на Брежневе — самом слабом и посредственном, не принимали его всерьез, фигура временная. Его полная некомпетентность была благом — они могли делать за его спиной, что пожелают, могли спокойно готовиться к будущей схватке за власть. Забыли, что он выпорхнул из того же, что и они, гнезда — из аппарата, подковерные аппаратные игры знал не хуже, а может быть, и лучше, по той простой причине, что ничего другого вообще не знал. Они ошиблись так же, как четверть века спустя ошиблись некоторые наши «демократы», приняв Ельцина за «простачка с кулаками»: протаранит для них стену коммунистического бастиона и сойдет со сцены. Пока соратники Брежнева, потирая руки, соображали, что к чему и как быть дальше, он потихоньку, полегоньку, но довольно быстро сам их устранил и расставил на ключевые позиции преданных людей из Днепропетровска и Молдавии, возвышением своим обязанных только ему. Благодаря их преданности, Брежнев и продержался до самой своей смерти, хотя уже в 1974 году обнаружилась его неизлечимая болезнь (склероз сосудов мозга). Он потерял способность не только мыслить, но и, выступая на телевидении, внятно читать написанные ему тексты. Перед страной предстал маразматик, который бессвязно бормотал ему самому непонятные слова, давая повод для сочинения бесчисленных анекдотов. Но свое окружение он устраивал.

Подражая Сталину, Брежнев пытался ознаменовать свое правление грандиозными стройками — БАМ (Байкало-Амурская магистраль), дорогостоящими, бессмысленными проектами поворота сибирских рек, мелиорации и гидроэнергетики, ликвидации малых деревень — все это нанесло непоправимый ущерб экономике и экологии. Ввел танки в Прагу, задушив первую попытку придать социализму человеческое лицо. Затеял преступную и бездарную афганскую авантюру, немыслимые средства вкладывал в военную промышленность, тратил миллионы на поддержку антинародных диктаторских режимов в Азии и Африке, обескровил народное хозяйство. Не заметил и, по тупости своей и своего окружения, не мог заметить происходящей в мире технической революции и обрек страну на отставание от мировой цивилизации.

Из руководителей того времени я встречался только с Алексеем Николаевичем Косыгиным, Председателем Совета Министров СССР, чем-то он выделялся в правящей верхушке. Окончил Текстильный институт, работал директором текстильной фабрики, министр текстильной, потом легкой промышленности, во время войны организовал эвакуацию предприятий на Восток, молчаливый, знающий дело технократ, не лез на трибуны, держался в тени, особняком, был отдален и отделен от окружающей его камарильи. Единственный человек в правительстве, похожий на интеллигента.

Несколько лет осенью я ездил в Кисловодск, встречал там Косыгина. Как и другие отдыхающие, он совершал пешие прогулки по дорожкам терренкура до «Храма воздуха», а иногда и до «Красного солнышка». Гулявшие по терренкуру незнакомые люди здоровались с ним: «Здравствуйте, Алексей Николаевич, добрый

день!» И он их приветствовал. Мне это нравилось. В его демократичности не было рисовки.

Познакомились мы в Чехословакии, в Карловых Варах, лечились в одном санатории «Ричмонд», иногда ходили вместе к источнику пить карловарскую воду, он был молчалив, а я посмеивался над номенклатурными обитателями «Ричмонда». Один заместитель министра, не помню точно его фамилии, вроде бы Шеленков или Шуленков, — толстенький, седовласый, благообразный: жилет, белоснежная рубашка, галстук, черные пальто, шляпа и зонтик — как-то явился в гостиную санатория с «потрясающей новостью»: оказывается, до 1918 года Чехословакия «подчинялась» Австрии. Вычитал в путеводителе, не знал, бедняга, что до 1918 года Чехия и Словакия входили в состав Австро-Венгрии. Я на этом поплясал, порезвился, Косыгин только усмехнулся: знал уровень своих министров.

Я обратил его внимание на красиво оформленные витрины магазинов.

— А у нас в витринах пирамиды консервных банок. Толкуем о реформах, а где они?

Он шел молча, потом хмуро проговорил:

— Какие реформы? «Работать надо лучше, вот и все реформы!»

Цитировал чьи-то слова.

— Леонид Ильич так считает?

— Многие так считают, — уклончиво ответил он.

Я видел перед собой человека, потерявшего надежду.

* * *

Послехрущевская геронтократия вымерла в первом пятилетии восьмидесятых годов: Косыгин — в 80-м, Суслов и Брежнев — в 82-м, Пельше — в 83-м, Андропов и Устинов — в 84-м, Черненко — в 85-м. С ними ушел в прошлое брежневский период нашей истории. Его потери в экономике, политике, морали были не меньше, чем в сталинскую эпоху. Впрочем, не будем их сравнивать. Одна эпоха вытекала из другой и завершилась тем, что предыдущая подготовила — крахом Советского государства.

Годы брежневского правления называют «спокойными». Это было спокойствие обреченных. Не было трагедий и ужасов сталинского террора, но неумолимо надвигались распад и хаос. Маразм лидера распространился на общество, искалечил целые поколения, они стали легкой добычей нынешних хищников и мародеров.

28

Образованные люди нужны были Сталину для создания индустриальной державы. Но интеллигенция стремится мыслить самостоятельно, это опасно для государства, основанного на единомыслии. Сталинская философия: интеллигенцию надо или уничтожить, или купить. А еще лучше — одних уничтожить, других купить.

Брежнев тотальный террор заменил выборочным, неугодных сажал в психушки, высылал из страны, создал разветвленную контролирующую бюрократическую систему. В Москве было три Союза писателей — СССР, РСФСР и Московская писательская организация. Все со своими председателями, секретарями, заместителями, помощниками, консультантами, референтами, делопроизводителями. Сверху — кураторы, инструкторы, инспекторы, уполномоченные, цензоры, ЦК КПСС, горком, райком, Министерство культуры, Главлит. Все это войско должно было присматривать за писателями, чтобы не вольничали, не умствовали, не критиканствовали, а воспевали бы, восхваляли и прославляли. Литературное и над-литературное чиновничество было частью правящего класса, столь же подозрительное, кастово-высокомерное.

Председатель Московской писательской организации Сергей Михалков, один из соавторов гимна СССР, отразил философию этой касты в басне «Трудный хлеб»:

Трудился добрый конь в упряжке при подводе Он на конюшню привозил овес, А вывозил навоз… Он знал, что рысакам и чистокровкам То, что положено по штату, то дано. И конь завидовал их стойлам, их подковкам, Подстриженным хвостам, холеным гривкам, но… Ни разу он не видел ипподрома… Так гражданин иной судить-рядить берется О тех, кто на виду, и как кому живется.