Роман потерь
Шрифт:
Как я радовалась тем вечером, направляясь к нему домой! Радовалась и огорчалась одновременно. Я постаралась изменить внешность с помощью платья, надела чужую одежду, но не стала заходить слишком далеко и закрывать лицо. Я спрятала свои шелка под простым коричневым плащом. Насколько я знаю, никто не видел, как я уходила; еще накануне я отослала Юкон и легко, как ночная бабочка, скользила по залам и галереям.
Я ушла почти в полночь. Воздух был холодный и сырой, потому что к вечеру шел дождь, и еще до того, как я добралась до ворот Кенсюн, моя обувь была забрызгана грязью. Слонявшиеся
Несмотря на поздний час, я шла без сопровождающего и, выйдя через ворота на безлюдные улицы, вспомнила о свежих шрамах на лице Изуми. Какой отчаянной она должна была быть, чтобы идти одной туда, где было куда более опасно, чем здесь. Нечто черное и громоздкое напротив земляной стены оказалось экипажем, который меня поджидал. Я забралась внутрь, велев вознице не зажигать огней. Мы проехали через ворота Ёмеи, и, когда повернули к югу на Омия, я решилась украдкой посмотреть наружу.
Сквозь плотную завесу облаков с мрачным великолепием светила неполная луна. Как она пугала меня! Тьма исказила и рельефно выделила ее форму, а тени добавили ей синевы и настолько увеличили в размерах, что сам свет ее казался болезненным.
Дома, расположенные по сторонам дороги, казались темными и тихими, хотя иногда из-за стен долетали звуки музыки. В огороженных садах качали ветвями черные сосны и кипарисы.
Когда мы приблизились к Четвертому району, я утратила всю свою решительность. Может, лучше задать другой вопрос? Может, стоит и чтение отложить, сказать Масато, что единственное, чего я хочу, — это чтобы он меня успокоил. Я помнила, как искусно он успокаивал меня после нанесенной мне обиды, как он гладил мои волосы в ту ночь, когда выпал град. Я вновь ощутила горький вкус его крови, накапавшей на циновку в моей комнате.
Мы повернули на узкую улочку Нисино-Тоин и остановились перед воротами с двойной остроконечной крышей. После переговоров со сторожами нас впустили в широкий внутренний двор. Пока распрягали быка, я старалась успокоиться. Когда я раздвинула занавески, чтобы выйти, Масато уже ждал меня; я почувствовала пожатие его руки и, наклонившись к нему, ощутила пропитавший его одежду запах сандалового дерева.
Лицо его осунулось, глаза потемнели от усталости и какого-то беспокойства. Возможно, он, как и я, был озабочен предстоящим чтением, а может, сомневается во мне? До него могли дойти слухи, распускаемые Изуми; он мог сожалеть, что пригласил меня. Я вздрогнула и оступилась на гравийной дорожке.
На глазах у любопытствующих слуг он дотронулся до моего рукава и сказал:
— Ты хочешь спать? Но еще даже не полночь. Давай выпьем чаю.
Значит, он будет подтрунивать надо мной и вести шутливую беседу, хотя явно чувствует себя не в своей тарелке.
— Чаю? — спросила я. — Неужели я выгляжу такой больной?
— Едва ли, — ответил он. — Мы выпьем чаю, чтобы немного взбодриться. Он помогает сосредоточиться.
— Так ты думаешь, что я рассеянна?
— Очень, — улыбнулся он мне.
Я настолько сосредоточилась на нем, что едва рассмотрела комнату, в которой мы находились.
Он оказался
— Сюда, — сказал он, и я последовала за ним, как послушный ребенок. Мы миновали ряд комнат и залов; у меня осталось смутное впечатление об их больших размерах и царившей в них прохладе, но мой взгляд постоянно возвращался к его затылку, к иссиня-черным волосам, блестевшим, переливаясь, как и его одежда.
Он привел меня в комнату, которая выходила в сад. Ставни на окнах были открыты, и легкий ветерок шевелил занавески и пускал рябь по зеленым шторам. Слышался шелест листьев в саду, пахло жилищем холостого мужчины.
— Это лавровое дерево, — сказал он, — очень старое, значительно старше дома.
— Значит, это новый дом? — спросила я, стараясь ослабить возникшую между нами напряженность.
— Этот дом много раз горел. С тех пор как я здесь живу, уже два раза.
— Надеюсь, тебе удалось спасти свои книги.
— В первый раз удалось спасти большую часть книг, во второй раз повезло меньше. — Легкость, с которой он говорил об этом, звучала неубедительно, я хотела спросить что-то еще, но он подвел меня к разложенным на полу подушкам. — Иди и садись. Ты не будешь возражать, если я не стану закрывать занавеси?
Не буду ли я возражать? Неужели он мог подумать, что я предпочту соблюдать формальности — сидеть по разные стороны зеленого занавеса?
— Конечно нет, — ответила я как можно небрежнее и опустилась на подложенную им подушку.
Он позвал стоявшую в дверях в ожидании приказаний женщину и велел принести чай. Пока они разговаривали, я оглядела комнату. Около возвышения, на котором находилась постель, скрытая за муаровыми занавесями с плавным переходом цвета от светлого к более глубокому по краям, горели две лампы на высоких подставках. Письменный стол был завален бумагами, кисти и чернильницы разложены, как будто он только что оторвался от работы, а дорогой полированный книжный шкаф был полон книг и свитков. Их затхлый запах перемешивался с запахом листьев лаврового дерева и дождя.
Значит, здесь он спал, на этой занавешенной кровати. Здесь он читал. Около этой лакированной доски для письма опускался на колени и писал письма. Он жил в этой комнате, когда я находилась где-то в другом месте и вспоминала о нем. Вставая по утрам, он смотрел через окно в сад, который знал до самых тайных уголков. Он рос вместе с этими деревьями, видел, как они цветут, как созревают их плоды.
Я сидела в его комнате и воображала себе его жизнь — ее потаенный круговорот, ее события и секреты — в то время, когда мы еще не были знакомы. Свитки и книги в пестрых обложках напомнили мне о моем невежестве: они знали его так, как я никогда не буду знать. Среди них была одна, от которой зависело, узнаю ли я его лучше или его жизнь навсегда останется закрытой для меня.