Ролевик. Сталкер
Шрифт:
— Так ведь утро уже, — попытался достучаться до моего сознания кто-то из бойцов, но я, обняв рюкзак как любимейшую подушку, уже на всех парах погружаясь в сон, рухнул на лежанку. Ласковые объятия небытия гостепреимно распахнулись передо мной, отсекая от душноватой, немного пыльной реальности.
Марево неясных, скомканных образов, обрывков слов и схем, мириадов бесплотных голосов вдруг расступается, позволяя заглянуть в прошлое, в память — не Кайны, но — всей расы...
Уютная толстая скорлупа замковых стен, укрывшая внутри последних из рода кицурэ, Старших лис. Эти стены
Шло время, Старшие лисы расширяли ареал обитания, знакомились с другими народами и расами, воевали, мирились, совершали открытия, перестраивали государственный строй, в общем, мало чем отличались от других молодых цивилизаций. Кроме одного — всегда верные своим богам, к чужим, однако, нетерпимости не выказывали, просто недоумённо улыбаясь: как можно молиться кому-то неизвестному, когда наши боги вышли из наших же рядов? Любой кицурэ, многажды преодолевший себя, взошедший по ступеням познания выше самих высоких ступеней, не испугавшийся пустоты под ногами и силы в руках, сам становился богом.
Так и возникло странное общество, где господствовали наука и знание, органично вплетаясь в жизнь каждого из рода лис. Максимальное стремление к самопознанию, самосовершенствованию, лавинообразное накопление информации, способов и приёмов работы с окружающей действительностью. Точкой сингулярности стало открытие возможности путешествия не только по мирам родного космоса, но и по ветви миров, простирающей свои ростки в бесконечность...
А потом было Крушение.
Мир расползался, реальность истончалась, стихийные порталы из редкости стали обыденностью...
На ликвидацию последствий и создание сети Стабилизаторов встала вся раса, и когда был возведён последний артефакт, пали, вычерпав себя до дна, практически все кицурэ, поставив точку в летописи своего существования.
Рывок последней надежды, Цитадель в лакуне вне пространства, всё же не давал никакой возможности превратить точку хотя бы в многоточие, дав шанс некогда великой расе возродиться вновь.
Снова калейдоскоп слов, символов, размытых картинок, выныривающих из тени и в тень ныряющих, и новое окно среза памяти.
Отец отводит от моего (Кайны?) лба пальцы, заканчивая передачу воспоминаний поколений, перед глазами некоторое время всё дрожит, как будто марево над камнями в жаркий день. Наконец, всё успокаивается. Семь хвостов отца ведут непрерывный танец, выдавая нешуточное волнение, зелёные глаза внимательно прощупывают в Сути не только тело, но и ауру: оценка состояния, степень волнения, глубина усваиваемости знаний...
Вновь слайдшоу из затаившейся бездны подсознания, и вновь отчётливая линия событий следом.
Старший брат бежит по тонкой кромке стены, с ловкостью перепрыгивая провалы
Мне десять вёсен, мы бежим к запруде, чтобы вволю накупаться и налопаться до треска за ушами свежесваренной ухи.
Там нас уже ждут Райта и Айя, старшие сестрёнки, отправившиеся к воде ещё утром.
Солнце припекает, но ветер, в который мы с братом вгрызаемся, приносит прохладу. Свистит в ушах, радость рвётся из глубин души наружу, я-Кайна молода и беззаботна, и мир — огромен и светел...
Вновь забытие, и летящие с бешеной скоростью перед глазами фрагменты воспоминаний, осколки памяти, кусочки диалогов и яркие камушки эмоций, выстраивающиеся в смазанную мозаику былого...
Отец, окутанный сиянием древнего артефакта, швыряет в хоска, проломившего стену, переплетения упорядочивающих заклятий. Магия вырывает из тела чудовища здоровенные шматы изменённой плоти, заставляя её обращаться бесполезным прахом, но всё тщетно — из-за пролома прыгают другие хоски, сливаясь, смешиваясь с наступающим.
Мне страшно, я хочу кричать, но молчу, чтобы не дать монстрам дополнительной наводки.
Такко обрушивается на хоска откуда-то сверху, от потолочных перекрытий, в полёте у него вырастают сразу два новых хвоста, он страшно рычит, дав путь внутреннему Зверю, и мы с сёстрами поспешно отступаем к подвалам, отец прикрывает. По его щеке стекает слеза. Рыжеватый пушистый кусочек ещё торчит из бока хоска, медленно в него погружаясь. Мама...
Такко раздирает хребет чудовища голыми руками, клыками сокрушает прочные кости. Он не видит ничего вокруг. Для него существует только здесь и сейчас. Только он и проклятый хоск. Только когти и клыки, стремящиеся к энергетическому сердцу порождения небытия.
Райта остаётся, прикрывая вход в подземелья. Она понимает, что мы обречены. В её руках — онои-то шинно, парные мечи кицурэ, некогда входившие в стандартный комплект обмундирования и снаряжения путешественников. Не металл, не материал, самодостаточная сила, воплощённая в мечи.
На Такко сверху падает хоск, всей массой стремясь вдавить его в плоть атакующего. Брат лениво отмахивается когтистой лапой, и чудовище распадается прахом. Такко в ярости подобен богу, он и есть сейчас бог, материализованная сила, месть, обрётшая облик...
Айя тянет меня вниз по лестнице, последнее, что успеваю заметить — Такко исчезает под горой новых хосков.
Кровь из прокушенной насквозь губы наполняет рот, как-то даже прибавляет сил, выключая безвольное оцепенение.
Всё давно подготовлено на этот случай. Глубоко внизу, в сплетениях коридоров и лестниц, за зачарованными бронеперегородками, находится кусочек прошлого: несколько изолированных комнат с саркофагами стазиса. Нам туда.
Повороты и ступени мелькают перед глазами, сливаясь в сплошное серое полотно. Вокруг глубочайшая темнота, но нам это не мешает.