Роль грешницы на бис
Шрифт:
– Я чужих писем не читаю, – с достоинством ответила бывшая портниха.
Актриса выглядела и в самом деле плохо. Под глазами синюшные опухшие круги, на щеках нездоровый румянец. Если это, конечно, не макияж… Как бы то ни было, на этот раз он жалеть ее не собирался.
Он намеренно не стал садиться в синее бархатное кресло, несмотря на приглашающий жест Измайловой, – так и остался стоять посреди гостиной. Алла, направившаяся было к креслам, притормозила, вопрошающе обернулась на детектива, но, наткнувшись, как на лезвие,
«Что ж, – подумал Алексей, оценивая взглядом их диспозицию, – два противника лицом друг к другу, в глазах у обоих вызов, – чем не дуэль? Разве что секундантов нет…»
– Алла Владимировна, – заговорил Алексей: у него было право на первый выстрел. – У меня для вас есть четыре новости. И все плохие. Поэтому не спрашиваю, с какой начать. Первая: вчера убили Юлю.
Кис буквально вперился глазами в ее лицо, словно пытаясь заглянуть куда-то под маску, под кожу, куда-то туда, где должна обитать правда…
Алла, слегка наморщив лоб, смотрела на него несколько мгновений без всякого выражения и вдруг ахнула:
– Юля – ваша секретарша! Как?!
Браво, прима! Он ей почти поверил!
– Мою квартиру пытались ограбить. Надо полагать, что грабитель избавился от свидетельницы.
Алла скорбно качала головой.
– И знаете, зачем грабитель забрался в мою квартиру? – не давал ей опомниться Кис, все так же пристально изучая ее лицо. – Это вторая неприятная новость: за вашим дневником, – жестко отчеканил он.
В ее лице отобразилось недоумение. Она нахмурилась, давая понять, что интонация детектива была ей непонятна и неприятна.
– Не понимаю. Зачем? Кому это могло понадобиться?
– До этого мы еще дойдем. Как вы знаете, я прочитал ваш дневник…
Измайлова только презрительно брови подняла.
– Не надо разыгрывать благородное возмущение, Алла Владимировна. Да, я дал вам слово и непременно сдержал бы его, если бы из-за вашего дневника не убили девочку двадцати трех лет от роду. Я должен был понять, почему. Что такого в вашем дневнике, что он стоит человеческих жизней?.. Я прочитал. И понял. Это третья новость.
Теперь Кис выдерживал маленькую паузу, в которую мог бы поместиться ее вопрос, ее интерес, ее страх. Но Алла молчала, только оперлась рукой на спинку кресла, у которого стояла. Кис подождал несколько мгновений и продолжил, уже с меньшим напором, скорее с горьким спокойствием:
– …Понял, почему он стоит жизней. И, главное, кто готов заплатить эту цену. Кому нужно, чтобы содержание дневника, события, в нем описанные, уже никогда не смогли бы стать достоянием гласности…
– Кому? – выдавила из себя Измайлова.
– Вам, Алла Владимировна.
Ничто не изменилось в ее лице, взгляд голубых глаз был холоден и непроницаем. На этот раз актриса решила обойтись без актерства – правильно,
– Помните, вчера вечером я вам позвонил и спросил, – продолжал Алексей, – как вы собираетесь писать мемуары, если ваши воспоминания столь интимны? Так вот, когда я услышал ваш ответ, все и встало на свои места…
Он развивал свою версию – она слушала внимательно, впитывая каждое слово. Но ни один мускул не дрогнул в ее лице.
Когда Алексей закончил, она спокойно спросила:
– А четвертая плохая новость? Вы сказали – четыре.
Он не успел ответить: зазвонил его мобильный. Кис выслушал сообщение, не проронив ни звука. Закрыв телефон, он как-то странно посмотрел на Измайлову.
– Вчера, когда я рассказал вам о встрече с Валерием Мерсеньевым, вы произнесли… Вы помните? Вот это: «Что ж, одним сожалением будет меньше… »
– Это преступление – не иметь сожалений? – с вызовом поинтересовалась Алла.
– Сегодня днем Мерсеньев убит в своем такси. Отравленной иглой. Без сожалений.
Алла словно подавила вскрик, но Кис больше не желал вникать в нюансы ее актерства.
– Но это уже пятая плохая новость, – добавил он, – мы перескочили. А четвертая вот какая: я передаю всю информацию следствию. И нам с вами пора проститься.
Вот теперь в ее глазах заметалось отчаяние. Алексей избегал на нее смотреть. Он не желал быть зрителем на ее спектакле – сегодня для ее таланта у него нет ни аплодисментов, ни букетов. Он поднялся:
– Сожалею. Вы хорошая актриса. И в кино, и в жизни. Восхищен, если это может вас утешить.
Он направился к двери. Она что-то произнесла ему в спину, неразборчиво, сломавшимся, севшим, плоским голосом. Он все же остановился у порога, обернулся, посмотрел вопросительно. Алла откашлялась:
– Пять минут, еще пять минут, пожалуйста…
В ее голосе слышалась мольба, так несвойственная, так непривычная ей, что она прозвучала почти фальшиво: сухо, почти высокомерно и одновременно надрывно, что вместе никак не сочеталось… Как будто мольба протискивалась, обдирая нежное, незащищенное тельце в кровь, через узкую щель в бетонной стене холодной сдержанности… Но именно поэтому Алексей ей поверил.
Он вернулся. На этот раз уступил ее жесту, приглашающему сесть, и расположился в синем кресле. Алла присела на край кресла напротив – спина чересчур прямая, бледные сухие руки зажаты между колен. Ее напряженная поза вызвала у Киса что-то, близкое к состраданию.
– Я не умею просить, Алексей. И ненавижу оправдываться. Когда меня подозревают в дурных намерениях или чувствах, я ухожу, оставляя людей с их заблуждениями. Захотят – сами найдут истину обо мне, а не захотят – бесполезно их переубеждать, пустое унижение… Однако вы меня вынудили, вы не оставили мне выбора, и сейчас я все же попытаюсь сделать самую бессмысленную и бесполезную вещь на свете: оправдаться в ваших глазах…