Роковые письма
Шрифт:
Все это Маша вспоминала, стоя в сухих камышах на берегу Листвянки, закованной в ледовый панцирь. Кое-где лед потемнел, но пока и не думал прогибаться. И ни единой полыньи, знака чистой воды — этого родимого пятнышка нарождавшейся весны на бугристых речных торосах.
— Утопиться и то нельзя, — в сердцах бросила Маша. Вновь, уже в который раз она пожалела, что не живет где-нибудь в Бразилии, Мексике или Североамериканских Штатах, где жизнь человеческая не стоит медного гроша, а смерть легка и приносит одно лишь облегчение.
—
Она огляделась с мольбою во взоре. Словно кто-то мог сейчас выйти из лесу на заледенелый берег и спасти ее. Отыскать выход, разрубить гордиев узел, в который Маша угодила сама, только из-за собственной доверчивости и дурацких романтических иллюзий.
Между тем варшавский поезд придет на полустанок после полудня. Оттуда до усадьбы в Залесном — полчаса ходу, даже коли дорогу замело. А нынче погода отменная — солнце, свежесть снеговая, и уже начинает попахивать весною. Березы стоят белоствольные, молочные, а липы и дубы нет-нет да и сверкнут в капризном лучике света зеркальцем оттаявшей льдинки.
Маша покосилась в сторону станции. Там, в версте с небольшим стоял под клубящимися морозными парами дежурный паровоз. В здании станционного вокзальчика, больше похожем на пристань для речных прогулочных пароходов, сидел, склонившись над аппаратом, телеграфист, лопоухий и вечно не выспавшийся. За стенкой пил блюдцами свой неизменный чай начальник станции, добрейший Николай Гаврилыч, а лошади перекладных за окнами прядали ушами под теплыми попонами и раз за разом погружали морды в мешки овса.
Именно там заснеженную землю разрезали стальные струны рельсов — холодных, прямых, неуклонных. Маша даже приоткрыла рот от возбуждения. Вот оно! Есть…
Это был, без сомнения, наилучший способ свести счеты с жизнью. Отдать себя на заклание стальному зверю, исчезнуть в пылающей пасти огненного паровоза, подобного космическому чудовищу, раскаленной кометой пролетающему мимо заснеженного полустанка — что может быть страшнее? И прекраснее?!
Вдобавок, никакого тебе кровавого неприглядства и физиологического непотребства покойницы. Такая громада просто поглотит без остатка, наивно подумала Маша о себе, точно о ком-то постороннем и ей абсолютно безразличном.
— Это потому, что моя душа уже начала путь на Небеса, — решила девушка. — А значит, все решено, и жребий брошен. До полудня я должна быть на станции. Там и встречу свой смертный час.
Сказавши так, она вдруг ощутила, как отпустило, слетело с души напряжение и тоска минувших трех дней. Все отныне было решено, и нужно теперь написать предсмертную записку. Чтобы глупых домыслов впоследствии не строили и никого в ее смерти не винили досужие языки. А их в округе найдется немало, в особенности сестры Кувшинные, две старые девы, сплетницы, болтуньи и вдобавок ко всему порядочные дуры. Все будет скромно и трагично, как и полагается в романе, который у Машеньки, увы, оборвется, будучи толком еще и не написан. Но это судьба и рок, а против них человек бессилен.
Она повернулась и с легким, как
2. ДОВЕРЕННАЯ ДУША
А все начиналось тихо и радостно, так что ничто в целом свете не предвещало беды. Соседка из Андреевки, баронесса из разорившегося рода Амалия Казимировна Юрьева, урожденная фон Берг, добрая приятельница Апраксиных и доверенная первых романтических увлечений Машеньки, обратилась к своей «milij sorvanec» с необычной просьбой.
— Ты уже взрослая, Амели, — сообщила она в один прекрасный вечер, степенно прихлебывая кофе с венскими сливками. Накануне баронесса сильно повредила руку, неудачно садясь в седло-«амазонку», так что сейчас ее кисть была туго перебинтована и затянута в узкую и длинную облегающую перчатку из черной лайковой кожи.
— Хотя, быть может, еще и не отдаешь себе в этом отчета.
— Наконец-то, Ма Шер, ты это заметила, — не без тайного удовольствия заметила Маша. Это была их давняя игра: называть друг дружку своими именами, превратив их в забавные прозвища. Маша была Амели, а баронесса — Ма Шер или даже просто и игриво — Машерка.
— А между тем мне уже давно не четырнадцать, как ты, быть может, все еще считаешь.
Ответом ей была ласковая любящая улыбка.
— Что ж, вот, пожалуй, и пришло время тебе это доказать.
— Здорово! — мигом расцвела Маша. И тут же прибавила, сгорая от любопытства. — А как?
— Поначалу ты должна дать мне слово, что сохранишь эту тайну навеки и не выдашь никому в целом свете, — вновь улыбнулась баронесса. Но что-то в ее улыбке сейчас было такое, что заставило Машу нахмуриться.
Баронесса еще никогда не улыбалась ей так: таинственно и холодно, точно фреска из старинного языческого храма. Такое Маша видела на лаковых миниатюрах в бытность их прошлогодней поездки в столицу, на Святки.
— Даю, — с готовностью кивнула девушка.
— Не спеши, — мягко возразила баронесса. — Это должно быть слово чести. Истинной чести благородной девицы.
— Ну конечно, — нетерпеливо закивал Маша. — А в чем, в чем секрет, Ма Шер?
— Должна тебе сказать, что время игр, увы, прошло. И я тебе сейчас говорю о вещах исключительных, от которых, быть может, зависит сама жизнь моя.
— Как это? — озадаченно спросила девушка. — Отчего же?
Баронесса отпила кофе, звякнула мельхиором десертной ложечки, выдерживая драматическую паузу.
— Оттого, моя милая, что любовь порою превыше жизни. Ты согласна?
Маша вспомнила все, что она знала об этом из романов, поменьше — рассказов подруг и совсем чуточку — из жизни. И осторожно кивнула.
— Пей кофе, миленький дружочек. Тебе еще предстоит узнать об этом так много…
— А есть ли что-нибудь… выше любви? — замирая сердцем, спросила девушка.