Роковые годы
Шрифт:
К вечеру составляю проект на двух страницах о пограничных пунктах с прикомандированными французским и английским офицерами и применении для въезжающих системы, аналогичной английской, – по трем фотографическим карточкам.
Придавая этому проекту громадное значение именно для округа столицы и боясь, что он может попасть под сукно, решаю провести его прямым путем – через Главнокомандующего во Временное правительство.
Корнилов приписывает свое убедительное заключение, везет мой рапорт в Мариинский дворец, где лично в апреле вносит его на заседание Временного правительства и привозит благоприятный ответ.
Alley, Guibert и я уже празднуем победу. Мысленно укоряю себя, что раньше не придумал такого
Через несколько дней меня срочно вызывает Потапов. К полному ужасу, узнаю у него в руках мою записку; выслушиваю вопли о том, что я наделал, что Главному управлению Генерального штаба предложено свыше дать заключение, а ему положительно нет времени созывать новую комиссию для рассмотрения моих писаний. Тщетно стараюсь объяснить, что мой шеф – Главнокомандующий, вправе подавать свое мнение туда, куда он находит нужным, что никакой комиссии не требуется, а надо только подтвердить состоявшееся уже соглашение с союзниками и дать приказание соответствующему отделению утверждать визы на въезд в Россию только по получении дополнительных сведений из-за границы; что раз он заведомо не может получать таких сведений из русских источников, то их следует взять у иностранцев.
Но раз моему рапорту было предопределено пройти все этапы большой «потаповской дороги», то становилось совершенно безнадежным ожидать осуществления намеченного плана. Корнилов несколько раз настаивал перед Временным правительством – столько раз Потапов заверял меня, что рапорт будет рассмотрен подлежащими инстанциями; а теперь мне жаль потерянного времени на составление проекта. Но тогда, в 1917 году, мне было еще неловко перед своими новыми знакомыми, что не сумел провести в жизнь столь необходимой общей меры.
Однако наша первая неудача не смутила Alley и Guibert. Они, видимо, знали о моих затруднениях гораздо больше, чем показывали, и твердо решили поддерживать своего союзника – русского офицера.
В последних числах марта ко мне приезжает сильно озабоченный Alley. Он привозит список предателей в 30 человек, во главе которых стоит Ленин, предупреждает, что их пропустила Германия и что они примерно дней через пять прибудут к нашей границе. Он хорошо знает, что вопросы о визах меня не касаются, а проходят только через Главное управление Генерального штаба, но выражает сомнение, что последнее в силах воспрепятствовать въезду этих 30 эмигрантов.
Беру список, обхожу три инстанции. Подаю рапорт с протестом Главнокомандующему. Корнилов сам увозит его Временному правительству. Затем в Главном управлении Генерального штаба с удовольствием констатирую, что Потапов совершенно разделяет наше мнение, обещает протестовать, но предупреждает, что визы ставит не он, а Министерство иностранных дел. От Потапова иду к министру иностранных дел. Милюкова не застаю, меня принимает товарищ министра Нератов. Говорю ему, что формально меня эти вопросы не касаются, но никак не могу допустить, чтобы именно на меня, а не на кого другого свалился целый пломбированный вагон. Нератов обещает протестовать, сделать все возможное.
Дня через два из всех инстанций получаю всем хорошо известный, одинаковый ответ: по требованию Исполнительного комитета Совета солд. и раб. депутатов приказано и этим 30 эмигрантам не препятствовать свободному въезду в Россию.
Вызываю телеграммой коменданта Белоострова, есаула Савицкого, подчиненного Северному фронту.
– Вот вы, – говорю ему, – все просите у меня живого дела. Вам так хочется вынуть шашку и пройти лавой весь Белоостров. Так я вам даю задачу много проще: силой или как хотите, но не пропустите их через границу.
Казак выражает полную готовность, много обещает, уезжает. Но, как рассказывал потом, «люди
Чем дальше обнаруживалось отсутствие власти, тем большую смелость проявляли наши враги – немцы.
В конце июня капитан Laurent сообщает мне о весьма характерном случае беззастенчивости их наемников.
В Петрограде 18 июня состоялась демонстрация большевиков [25] . Laurent меня извещает, что за два дня, еще 16 июня, в берлинской прессе приводились подробная программа и все лозунги этой подготовляемой демонстрации, а 20 июня обстоятельный отчет о ней уже появился на страницах «Local Anzeiger». Laurent сообщает, что этот отчет был передан в Берлин по телеграфу через Стокгольм со станции петроградского Совета солд. и раб. депутатов. Эти срочные и заблаговременные донесения уже указывали на существование своего рода «прямого провода» между двумя враждующими столицами.
25
См. гл. «Дача Дурново».
Приступаю к расследованию. Ехать на станцию Таврического дворца или посылать агентов контрразведки – бесполезно, так как до шкафов с лентами и документами нас Совет солд. и раб. депутатов все равно не допустит, а наше появление лишь вызовет сенсацию, которая повредит расследованию.
Еду к Главному начальнику почт и телеграфов – Похвисневу, своему старому знакомому; запираюсь с ним в его кабинете; объясняю, в чем дело, спрашиваю, есть ли у него верный человек, которого он мог бы послать по службе на советскую станцию, как бы по какому-либо другому делу, и чтобы тот извлек мне подлинный текст упомянутой телеграммы и узнал, кто именно ее отправил.
Похвиснев горячо берется за выполнение моей просьбы. На другой день он, смущенный, привозит мне ленту этой телеграммы, которую действительно отправили из Таврического дворца в Стокгольм по адресу Ганецкого. Но говорит, что подлинный текст пропал, а телеграфисты, конечно, точно не помнят, кто был отправитель, но, по-видимому, ее принес из редакции «Правды» Бронислав Веселовский [26] .
21 июня Laurent передал мне первую пачку иносказательных телеграмм, которыми обменивались лидеры большевиков с заграничными немецкими агентами в Стокгольме [27] . Дня через два министр иностранных дел Терещенко, переговорив предварительно с Laurent по телефону, привез его вечером к Председателю Временного правительства князю Львову, на квартире которого собрались еще несколько министров, в том числе Некрасов.
26
См. гл. «Немецкие деньги».
27
Читатель найдет подробный текст этих телеграмм в главе «Немецкие деньги».
Laurent прочел министрам телеграммы и на вопрос князя Львова пояснил, что такой живой обмен телеграммами, сам по себе, независимо от их содержания, является прямой уликой против большевиков, обличающей их в тесной связи с немцами. Князь Львов слушал, но не высказывался. Терещенко склонялся к мнению Laurent. Против выступил Некрасов. Он заявил, что иносказательный характер телеграмм лишает их всякого значения. Laurent настаивал, что именно иносказательный текст заслуживает специального внимания, указывал на фактическую связь, доказанную документально; наконец, сказал министрам, что во Франции таких телеграмм, рассылаемых немцам и получаемых от немцев, во время войны было бы совершенно достаточно, чтобы их отправители были арестованы и преданы суду. Резкое различие мнений Laurent и Некрасова только заострялось.