Роковые годы
Шрифт:
Всю ночь напролет провожу у Тихобразова. Он пригласил еще кое-кого из офицеров. Наговорились на все лады: все свои люди, откровенно, без свидетелей. Никакого заговора я не видел. Просто мои старые знакомые возмущались петроградским хаосом — никак не больше.
Утром меня принял Корнилов. Мне казалось, что он доверял мне безоговорочно. Корнилов служил когда-то в Округе моего отца и сохранял о нем теплые воспоминания. Это сразу внесло задушевную ноту в его отношения ко мне еще в Петрограде. Когда Лавр Геогиевич уезжал опальный в апреле, то из старших чинов Штаба провожать его приехал я один.
Верховный Главнокомандующий Корнилов, приезжая иногда в Петроград, приглашал меня обедать в свой вагон.
При этих встречах он и Плющевский-Плющик, не стесняясь, высказывались при мне с полной
Он встретил меня словами:
— А правда, в Петрограде нельзя работать? Бесцельно и бесплодно!
Настрадавшись перед тем от петроградского безволья и вытекающей из него неописуемой бестолочи, Лавр Георгиевич естественно видел единственное спасение России именно в упорядочении петроградской обстановки.
Мы сначала говорили о правительстве. Наконец, он спросил:
— А чем я могу быть вам полезен?
Я: Покорнейше благодарю. Я уже кончил свои дела и сегодня возвращаюсь в Петроград. Но вот о чем хочу вас просить. Там додумались арестовать Великого Князя Михаила Александровича. Мне не приходится докладывать вам о всей бессмыслице этого шага. Не могли бы вы протестовать от имени Армии?
Корнилов: Уже сделано. Вчера послал телеграмму Правительству с протестом от всей Армии.
Тогда я заговорил о Васильковском, рассказал о его положении, сообщил, что он уходит, и тут поставил вопрос ребром:
— У министров такие сведения, что вы составили заговор против Временного правительства.
При этих словах Корнилов встал из-за стола, пошел к боковой двери, быстро ее открыл наружу, заглянул в соседнюю комнату, очевидно, проверяя, не подслушивает ли нас кто-нибудь; затем вернулся, стал передо мной и, судорожно сжав руки, сказал:
— Только потому, что я не кидал бомбы в Николая II, они меня считают контрреволюционером. Видит Бог — никаких заговоров! [126]
Через несколько часов, когда я ожидал на Могилевском вокзале обратного поезда, прибыл поезд из Петрограда.
Из вагона вышел Львов. Мы даже успели поздороваться.
Как произошла и в чем заключалась провокация, изложено в обширных исследованиях [127] .
Я только вкратце запишу выдержку из доклада Львова, прочитанного им осенью 1921 года в Париже, именно ту часть доклада, где Львов приводил свой разговор с глазу на глаз с Корниловым.
126
Для меня этого искреннего возгласа Корнилова навсегда достаточно.
127
Глава Верховной власти Керенский в своем описании рисует тяжелую картину. (La R'evolution Russe, chap. XVI.) Всячески избегая точного вопроса, он старается любезным обращением вытянуть что-нибудь из ничего не подозревающего Корнилова.
Затем он же при разговоре с Львовым ставит одного понятого в темной комнате за роялем, а другого — Козьмина — за дверью (314–322).
Львов обратился за свиданием к Корнилову не прямым путем — через адъютанта или начальника Штаба, а при помощи безответственных ординарцев, рискуя быть непринятым, что едва и не произошло на самом деле. Первая попытка увидеть Корнилова через этих ординарцев окончилась неудачей [128] .
А кто мог подслушивать, когда Корнилов резко открыл дверь в моем присутствии? Эти два штриха достаточно характеризуют отношение Корнилова к его ординарцам. Попытку повторили. Бывший министр Львов явился к Корнилову со словами: «Я к вам от Керенского».
128
Львов собирается уезжать.
В ответ на первые вопросы Львова Корнилов тщетно продолжает
Во втором разговоре со Львовым Корнилов на поставленные ему вопросы высказывает мнение о необходимости более общих мер:
— Верховная власть — Верховному Главнокомандующему, независимо от того, кто бы он ни был.
Львов предлагает в свою очередь:
— А может быть, просто Верховный Главнокомандующий — Председатель Временного правительства?
Корнилов сразу соглашается и на слова Львова, посланного Керенским: «Кто же, как не вы?» — Корнилов кивает головой (буквальные выражения Львова). При этом для будущего кабинета, о котором подымает вопрос опять-таки Львов, Корнилов указывает только две фамилии: Керенского — министром юстиции, Савинкова — военным министром [129] .
129
Других фамилий названо не было, но так называемый «выбор» самого Корнилова потом почему-то считался недемократичным.
При свидании с ординарцами Львов их отождествляет с Корниловым [130] . Заметим, что ординарец Завойко, даже он протянул Львову белый лист бумаги и предложил вызвать для составления кабинета каких угодно политических деятелей.
Теперь забудем о Львове.
Остальное слишком известно. Керенский предлагает по аппарату подтвердить слова Львова, но не говорит, какие именно. Спешит «мнение» Корнилова передать гласности как окончательный ультиматум. Он не считается с мнением большинства министров; а Некрасов торопится распубликовать всевозможные циркуляры. Корнилов, направивший перед тем конную группу в Петроград по соглашению с Керенским и Савинковым для проведения в столице военного положения, неожиданно для начальников этой группы приказывает им свергнуть Верховную Власть.
130
Обвинение обычное: Корнилов подписал несколько воззваний пера Завойко! (Как будто Верховный Главнокомандующий должен ставить свое имя только под тем, что пишет сам!)
Командир Кавказского Туземного конного корпуса князь Багратион; начальник 1-й дивизии, старый герой Бугских улан князь А. Гагарин; наконец, живые свидетели, в эмиграции рассеянные, — все они своими подвигами вписавшие в историю дивизии славные конные атаки: герои Доброполе — генералы князь Г. Амилахори, князь Т. Бекович-Черкасский, полковник А. Гольдгаар, цу-Бабина — генерал Султан Келеч-Гирей, Брына — генерал Топорков и полковник М. Хоранов — все они люди безупречного слова, все старшие начальники, Штаб корпуса, который я принял через несколько дней, и тогда, и потом, на Кавказе, за стаканом вина с полной откровенностью свидетельствовали, что понятия не имели о «заговоре» и целях похода [131] .
131
Керенский на с. 309 говорит, что некоторая часть («un certain nombre») — офицеров Дикой дивизии была замешана в заговоре. Горячо протестую. Это совершенно неверно: офицеры оставались в высокой степени лояльны. Утверждать противное, значит, до сих пор не понять нашей психологии.
Я позволил себе зайти так далеко в подробности своей поездки в Могилев. Мне хотелось рассказать, как я совсем случайно прошел накануне выступления в самом сердце так называемых «заговорщиков», среди которых все были мои единомышленники и многие старые друзья. Я нигде не видел заговора, о котором до настоящих дней говорят, правда, с разными оттенками, но положительно все, без исключения, исторические описания. Неужели так-таки ни Корнилов, ни Плющевский-Плющик, ни офицеры Лиги, ни в Дикой дивизии, ни тогда, ни потом, никто не поделился бы со мной своим секретом! А мои собственные впечатления? Я видел людей, уверенность в которых измерялась годами и не одними словами. Мне даже предложили Штаб этой самой 1-й Туземной дивизии… Но заговор? Офицерский заговор в Ставке? Корниловский заговор?