Роковое наследство
Шрифт:
Карпантье утер лоб, на котором блестели капли пота.
– Каких именно размеров должна быть камера? – опросил Винсент.
– Два метра в ширину, – не задумываясь, ответил старик, – три в длину, семь футов в высоту. Итого – четырнадцатиметровый куб. Лучшие специалисты сходятся в том, что четырнадцати кубических метров воздуха достаточно для поддержания жизни взрослого человека... Что хмуришься, друг мой?
– Я хмурюсь потому, – печально отозвался Винсент, – что не знаю, строю ли я убежище или каземат.
V
ЗАРОЖДЕНИЕ НАВЯЗЧИВОЙ ИДЕИ
Когда невидимые часы пробили три, оповестив, что Винсент работает уже добрых шесть часов, полковник – бодрствующая ночная птица – приподнялся в кресле.
– Недурное начало, – заявил он. – Довольно на сегодня, друг мой. Камень подточен со всех сторон, завтра вы вырвем его, как большой зуб. Знаешь ли, я тобой доволен. А теперь пора бай-бай!
Карпантье вытер мокрый лоб платком и надел сюртук. Вокруг камня в самом деле виднелись со всех сторон глубокие щели, куда целиком погружалось самое длинное зубило.
Печка уже давно перестала гудеть. Встав на ноги, полковник поежился.
– Не хватало еще простудиться! – проворчал он. – Ты не поверишь, что в отрочестве, году эдак 1750-м, я был, можно сказать, приговорен... Знаменитый Берхав нашел у меня чахотку. Я выздоровел, но с тех пор опасаюсь простуд. Ведь мамочка обо мне уже не позаботится.
Винсент застегивал пальто, задумчиво глядя на старика.
Карпантье был натурой мечтательной, восторженной на немецкий лад, более склонной к печали, чем к веселью.
Однако последние слова старика заставили Винсента улыбнуться.
– Могу поклясться, патрон, – произнес он, – что у вас не может быть дурных намерений!
– Я тоже, – отозвался полковник. – Я люблю тебя, птенчик, за твою простоту. Должно быть, ты талантлив. Те архитекторы и живописцы, которые не в меру умны, непременно создают ерунду. Давай-ка сюда голову. Я с тобой приятно провел время.
Карпантье покорно подставил старику голову. Полковник завязал ему глаза, аккуратно погасил обе лампы и вывел Винсента на лестницу. Слышно было, как господин Боццо запирает дверь.
Они снова зашагали по мягкой земле и по траве, затем миновали калитку, выходившую, как предполагал Винсент, на деревенскую улицу.
– Эй, ты, бездельник! – крикнул полковник, надвинув капюшон Винсенту на лоб.
И тотчас шагах в пятидесяти послышался стук колес.
– Гони во весь опор, Лантимеш! – буркнул полковник. – Глаза слипаются. Я засыпаю на ходу, как дитя.
Он подвел Винсента к дверце и помог сесть в экипаж.
В следующий миг коляска тронулась.
Полковник потрепал Винсента по щеке и проговорил:
– Хотел бы я знать, что творится сейчас в этой башке. Ты, поди, совсем запутался в догадках! Ладно, давай поспим.
Он забился в угол и замолчал.
Приблизительно через четверть
– Что везете?
– Поистине, – вскричал внезапно разбуженный полковник, – путешественник чувствует себя спокойнее в Нижне-Бретонских ландах и даже в татарских степях, чем на парижских заставах. Некоторые плоды цивилизации удивительно горьки.
Дверца захлопнулась, и тот же голос произнес:
– Проезжайте!
Полчаса спустя они снова остановились.
– Выходите, друг мой, – сказал полковник, – мы прибыли.
Карпантье повиновался. Он услышал, как звякнули монеты в руке у кучера; тот пробормотал слова благодарности и подхлестнул лошадей.
Полковник крикнул ему вслед:
– Завтра, Лантимеш, в то же время на том же месте! Карпантье стоял один посреди улицы. Его поразил голос кучера, только что произнесший «спасибо». Фантазия Винсента разыгрывалась все сильнее и сильнее.
Он не успел ничего обдумать, как к нему подошел полковник и снял с его глаз повязку.
Карпантье узнал улицу Нев-де-Пети-Шан и запертую решетку пассажа Шуазель.
Вдали слышался стук колес экипажа, катившего в сторону Пале-Рояля.
«Может быть, я еще успею догнать коляску», – подумал Винсент, и сердце его взволнованно заколотилось.
В эту минуту полковник, опершись на руку Карпантье, произнес:
– Надеюсь, мой милый, ты не бросишь старика посреди улицы? Силы у меня не те, что в двадцать пять лет. Проводи меня домой.
Отказать старику было невозможно: полковник дрожал всем телом. Мужчины зашагали по улице Вантадур, затем – по улице Терезы и вскоре дошли до ворот особняка Боццо-Корона.
Постучав молотком, полковник сердечно пожал Винсенту руку и проговорил:
– Ложись спать, мой славный друг, и выспись получше. Завтра я тебе так или иначе дам о себе знать. Если не будет других указаний, в восемь ноль-ноль приходи сюда, и мы вместе отправимся в мой загородный дом.
Ворота открылись, привратник выбежал навстречу хозяину. Заключив свою речь ласковым кивком, полковник удалился.
Карпантье опрометью бросился на улицу Нев-де-Пети-Шан.
Но порыв Винсента заведомо не имел смысла: когда Карпантье добежал до пассажа Шуазель, он там ничего не увидел и не услышал.
«Коляска уже далеко, – подумал Винсент. – Да, полковник свое дело знает... Он не пренебрегает ни малейшими предосторожностями. Мне остается только последовать его совету и пойти спать».
Винсент Карпантье как человек бедный вынужден был обосноваться на окраине города. Бывший архитектор поселился за Военной школой, в малообжитом тогда квартале, где комнаты стоили очень дешево. И теперь, отчаявшись догнать экипаж в лабиринте парижских улиц, Карпантье зашагал в сторону Елисейских полей.