Рокот
Шрифт:
Платов выставил ладони.
– Никакого Егора тут нет. Он давно уехал из города и здесь теперь не живет, он в Москве.
Но Марьяне опять захотелось завопить: «Не верю! Сгинь, сволочь!» Этакое заклинание, создающее защиту от манипуляций. Нет, пусть Платов катится со своими байками и хитрыми комбинациями ко всем чертям.
Но тут он негромко сказал:
– Твоя тетя мертва, это так. Она просила найти виновного. Скорее всего, виновного в ее смерти. Она не просто пропала, ее убили. Убили, понимаешь?
Все
– Я не знаю, как это объяснить. Я бы и сам хотел, чтобы это было сном, но записка, Мари, записка ведь есть. И не я ее написал, а твоя тетя, собственной рукой. Давай сравним почерк, сравним с другими ее записями, если они сохранились. Давай? Я могу раскрыть тайну ее исчезновения… точнее, хочу это сделать. Ты вообще слышишь, что я говорю?
Лживый засранец переменил тактику, нащупав слабое место в обороне Марьяны. Она продолжала молчать, а ее оболочка – трескаться, и так быстро, что уже полопалась в нескольких местах.
Даже оговорка Платова «могу-хочу» не была случайной. Хитрый, какой же он хитрый, дьявол. Абьюзер, паршивый манипулятор. Что ему надо? Чего он прицепился к ее пропавшей тете? Чего ему не живется спокойно?
– Ты слышишь, Мари? – давил он, будто в том самом месте у него горело и жглось.
– Слышу.
Ее броня разлетелась на куски.
Марьяна снова стояла перед Платовым беззащитной, как тогда, в пятнадцать, а он снова покушался на ее мозги. И, что самое ужасное, она позволила ему называть себя Мари, как раньше.
– И что ты решила? – Его нетерпение отразилось на лице, он прищурился, поиграл желваками.
Их моральные роли неожиданно переменились: теперь он наступал, а Марьяна отступала. Как такое произошло? Она ведь даже не заметила, когда началась ее капитуляция.
– Тебе-то какой с этого резон? Ты же просто так ничего не делаешь. Из доброты душевной хочешь отыскать мою тетю? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать и оправдать собственную неспособность оборвать разговор. Но тут неожиданно выпалила: – И вообще, сгинь, сволочь!
Оно вырвалось само.
– Сгинуть? – Стас вскинул брови. В его глазах мелькнула обида. – Я что, по-твоему, нечистая сила?
– Еще какая. – Марьяна могла бы сотни раз повторить свой отчаянный выкрик ненависти, но вместо этого тихо сказала (боже, как она смаковала эти слова): – Либо ты уходишь, либо через две минуты я вызываю полицию и говорю, что смерть Бежова – не несчастный случай.
Стас не сводил с нее глаз.
– Ты не веришь мне?
– Господи, Платов, – Марьяна покачала головой, – как ты живешь с такими моральными уродствами?
– Лично
– Ничего не делал? – Вот сейчас Марьяна была готова ему что-нибудь сломать.
Как он посмел такое забыть? Ей до сих пор снится Оборотень, и до сих пор она не находит сил избавиться от страха перед парнями, а ее обидчик даже не помнит, что ее обидел. Он не придал этому значения.
Марьяна сжала кулаки.
– Если для тебя смерть моего друга ничего не значит, то, может, ты вспомнишь, как… – она сглотнула, – навалился на меня, как чертов конь, и прижал к двери у себя в комнате?
Наконец она уловила в глазах Стаса смятение.
– Но это же… это же была легкомысленная выходка. Я же тогда извинился, я… я извинился же, извинился… черт… я ничего не сделал. – Платов выглядел растерянным, начал оправдываться, что совсем ему не свойственно. Он потер лоб и добавил: – Ты же никогда об этом не говорила.
– А что я должна была сказать? – поморщилась Марьяна. – Что-то вроде: «Стасик, ты до немоты напугал меня своим приступом половой озабоченности», – так я должна была сказать, чтобы ты все понял? Ты что, идиот совсем, чтобы этого без слов не понять?
Он побледнел, вся его напускная уверенность улетучилась.
– Но я же ничего не сделал, Мари… я же ничего не сделал… – Платов повторял это как заклинание.
Марьяна не собиралась больше выслушивать его лепет и тухлые оправдания прямиком из неуравновешенного пубертатного периода.
– Уходи, Стас, – отрезала она. – И больше не смей лезть ко мне со своим бредом. Уходи, я сказала.
Он помолчал, видимо свыкаясь с фактом поражения, и тихо спросил:
– Может, ты позволишь глянуть хотя бы на ее фотографии? Твоей тети. Или на ее вещи.
Марьяна покачала головой.
– Нет. Проваливай. И оставь меня и мою тетю в покое.
– Поверь, Марьяна, – тихо произнес Платов, – мне тоже не доставляет удовольствия тебя упрашивать и что-то тебе доказывать, но нас уже втянули во все… это.
Он снова сказал «нас», будто не мыслил себя без общества Марьяны Михайловой, будто они друзья и состоят в одной спортивной команде.
Стас постоял еще пару секунд, сверля Марьяну только ему свойственным взглядом – тяжелым, дробящим, настойчивым, – и пошел прочь.
Среди вереницы припаркованных у подъезда автомобилей мигнул фарами серебристый седан, Платов сел за руль и завел двигатель.
И пока машина медленно проезжала мимо Марьяны, а по асфальту шелестели шины, двор будто пробуждался от дурного сна: зашумели кусты, послышался детский смех, жара отступила, сменившись вечерней прохладой.
Марьяна посмотрела вслед уезжающему Стасу Платову.
Она надеялась, что больше никогда не увидит это ничтожество рядом с собой.