Родные мои
Шрифт:
– А волки?
– Волки? А с волками решайте сами, как хотите. Хотите — гоните, хотите — приютите.
Ладно, живут старицы в лесу, пасут коров и молоко доят. Как-то мне игуменья Нина и говорит: "Павлуша! Церковь в Рудниках открыли, отец протоиерей Анатолий Комков служит — не наш ли протоиерей из второй части-то? Если наш, братию бы-то в церкви причастить, ведь не в лесу".
А у меня в лагере был блат со второй частью, которая заведует всем этим хозяйством — пропусками, справками разными, словом, входом в зону и выходом из
– Матушка игуменья, — спрашиваю, — а как причастить-то?
А сам думаю: "Хорошо бы как!"
– Так у тебя блат-то есть?
– Ладно, — соглашаюсь, — есть!
А у начальника второй части жена была Леля, до корней волос верующая. Деток-то у ней! Одному — год, второму — два, третьему — три… много их у нее было. Муж ее и заведовал пропусками.
Она как-то подошла ко мне и тоже тихо так на ухо говорит:
– Павло! Открыли церковь в Рудниках, отец Анатолий Комков из нашего лагеря там служит. Как бы старух причастить, которые в лагере-то!
– Я бы рад, матушка, да пропусков на всех нету, — говорю ей.
Нашла она удобный момент, подъехала к мужу и просит:
– Слушай, с Павлухой-то отпусти стариков да старух в Рудники причаститься, а, милой?
Подумал он, подумал…
– Ну, пускай идут, — отвечает своей Леле. Прошло время, как-то вызывают меня на вахту:
– Эй, номер 513-й!
– Я вас слушаю, — говорю.
– Так вот, вручаем тебе бесконвойных, свести куда-то там… сами того не знаем, начальник приказал — пятнадцать-двадцать человек. Но смотри! — кулак мне к носу ого! — Отвечаешь за всех головой! Если разбегутся, то сам понимаешь.
– Чего уж не понять, благословите.
– Да не благословите, а!.. — матом-то… — при этих словах тяжело вздохнул батюшка и добавил: "Причаститься-то…"
Еще глухая ночь, а уже слышу, как подходят к бараку, где я жил: "Не проспи, Павёлко! Пойдем, а? Не опоздать бы нам, родненькой…" А верст пятнадцать идти, далеко. Это они шепчут мне, шепчут, чтобы не проспать. А я и сам-то не сплю, как заяц на опушке.
Ладно! Хорошо! Встал, перекрестился. Пошли.
Три-четыре иеромонаха, пять-шесть игуменов, архимандриты и просто монахи — ну, человек пятнадцать-двадцать. Был среди них и оптинский иеромонах отец Паисий.
Выходим на вахту, снова меня затребовали: "Номер 513-й! Расписывайся за такие-то номера!" К примеру — "23", "40", "56" и т. п… Обязательство подписываю, что к вечеру всех верну в лагерь. Целый список людей был.
Вышли из лагеря и идем. Да радости-то у всех! Хоть миг пускай, а свобода! Но при этом не то чтобы побежать кому-то куда, а и мысли такой нет — ведь в церковь идем, представить и то страшно.
– Пришли, милые! — батюшка о. Анатолий Комков дал подрясники. — Служите!
А слезы-то у всех текут! Столько слез я ни до, ни после того не видывал. Господи! Так бесправные-то заключенные и в церкви! Родные мои, а служили как!
Огонь сам с неба сходил на это домишко, сделанный
Все мы причастились, отец Анатолий Комков всех нас посадил за стол, накормил. Картошки миску сумасшедшую, грибов нажарили… Ешьте, родные, на здоровье!
Но пора домой. Вернулись вечером в лагерь, а уж теперь хоть и на расстрел — приобщились Святых Христовых Тайн. На вахте сдал всех под расписку: "Молодец, 513-ый номер! Всех вернул!"
– А если бы не всех? — спросила слушавшая батюшкин рассказ его келейница Марья Петровна.
— Отвечал бы по всей строгости, головой, Манечка, отвечал бы!
– Но ведь могли же сбежать?
– Ну, конечно, могли, — согласился батюшка. — Только куды им бежать, ведь лес кругом, Манечка, да и люди они были не те, честнее самой честности. Одним словом, настоящие православные люди.
"ВОТ ЗЕМЛИ ЦЕЛИННОЙ КРАЙ… "
13 мая 1947 года Павел Груздев вышел из заключения — полностью "отбыл срок наказания". Но вольным воздухом дышал недолго — в 1949 году "за старые преступления", как писал батюшка в автобиографии, "был сослан на неопределенный срок в г. Петропавловск Северо-Казахстанской области".
"Работал там чернорабочим в "Облстройконторе", — вспоминал отец Павел, — а в свободное время всегда ходил в собор св. Апостолов Петра и Павла, где был уставщиком и чтецом на клиросе".
В Петропавловском соборе настоятель о. Владимир сразу Павла Груздева заприметил: "Ты, парень, петь умеешь!" Поставил его на клирос.
"И пел, и "Апостола" читал. А грязный-то! — вспоминал о себе отец Павел. — Рубашки купить не на что еще! Получил зарплату — первым делом рубашонку да штанишки купил. А уж на ногах наплевать — что-нибудь…"
Однажды в храме подходят к нему старичок со старушкой, Иван Гаврилович и Прасковья Осиповна Белоусовы:
– Сынок, — говорят, — приходи к нам жить.
Улица у них называлась так же, как в Тутаеве — имени Крупской, дом 14/42. "Двадцать рублей денег в месяц да отопление мое — поступил я на квартиру, — вспоминал о. Павел. — А тут собрание, землю дают.
– Груздев!
– Что?
– Вот земли целинной край. Надо земли?
Я дома спрашиваю:
– Дедушко, сколько брать земли-то?
– Сыночек, бери гектар.
Я прошу гектар. "Меньше трех не даем!" "Давайте три".
Вспахали, заборонили, гектар пшеницы посеяли, гектар — бахча: арбузы, дыни, кабачки, тыквы, гектар — картошка, помидоры. А кукурузы-то! Да соловецкие чудотворцы! Наросло — и девать некуда. Прихожу к завхозу:
– Слушай, гражданин начальник, дай машину урожай вывезти.