Родня
Шрифт:
— Нет, нет, будет поздно! Математику, как и скрипачу, нужна ежедневная тренировка. Надо же ум развивать… ах, да не мог же я ошибиться!
Так убежденно, так отчаянно: «Виноват я!» — но в чем он виноват перед Алпиком? В том, что заботился о нем, как о сыне? Я готов был растерзать Алпика. Прежде, когда мы решали с ним задачи и он терпеливо сносил мою тупость, я чувствовал перед Алпиком робость. Но теперь я был куда смелей, как будто принадлежность к студенчеству прибавила мне ума. И слава богу, что так я думал, иначе мне бы не решиться на прямой разговор с ним! И я сказал Алпику, что он поступил с учителем подло, да, подло. Он спокойно принял мои слова, как будто и
— Я, кажется, ненавижу его.
— Ты? Ты его ненавидишь? За то, что он любил тебя, нянчился с тобой?
— И все-таки мне кажется, что я его ненавижу. — И бледнеет, и голос дрожит, и руки дрожат. Будь с нами третий, непосвященный, верно, подумал бы: как он ненавидит этого учителя!
Но ведь я не верил, что он ненавидит учителя. И моя злость сменилась досадой, досада — жалостью к нему, что он такой путаник и все усложняет. Вот Нину Захаровну он, пожалуй, ненавидел, но внушил себе, что любит. А Лазаря Борисовича любит, но твердит себе, что ненавидит. Но если бы я сказал ему все, о чем я подумал в ту минуту, это было бы жестоко, это слишком о т к р ы л о бы все, — и он бы не простил мне и, может быть, стал бы ненавидеть меня.
Между тем он не терял присутствия духа. Конец лета и всю осень — а осень в том году была теплая, терпеливая — он проходил в геодезической партии по району, ночуя в палатке, в крестьянских избах. Он явился в город загорелый, веселый, без прежней заносчивости и настороженности, так что никому из нас, бывших его однокашников, не пришло бы в голову считать его унылым неудачником.
Дети у тети Асмы подрастали один за другим, и домик становился как будто все меньше, тесней, и Алпик поселился у сестры, муж у нее только-только получил просторную квартиру в жактовском двухэтажном доме. Двое племянников Алпика учились в школе, а в ту осень пошла в первый класс и младшая девочка, и Алпик провожал, встречал ее из школы, усаживал делать уроки, читал ей книжки. Сестра с мужем были рады-радешеньки его попечительству. Но настоящая дружба была у него с Нурчиком, старшим из племянников. Тот учился в шестом классе и был не по годам серьезный, сообразительный мальчик, из тех, кому общество сверстников кажется пресноватым.
В то время еще наши связи, связи однокашников, не прерывались, и все, кто остался в городке, и те, кто приезжал на каникулы или на праздники, гуляли вместе по улицам, по аллеям городского сада, забредали на танцы, в бильярдную, в ресторан, и повсюду с нами ходил Нурчик. Я не ручаюсь, что мы вели себя во всем пристойно, то есть с учетом, что с нами мальчонка, но Нурчик как бы пропускал мимо ушей, что ему не полагалось слышать, а если мы пили вино, он заводил глаза к потолку. Алпик брал своего племянника в путешествия по горам, они обшаривали все окрестности Златоуста и Миасса, купались в озерах, ночевали в лесу.
Конечно, возня с племянниками была приятна Алпику, но не исчерпывала его энергии, и вскоре Алпика захватила работа. Я не говорю: стал работать или устроился на службу, — это совсем не подходит к Алпику. Но еще раньше случилась одна история, навсегда поссорившая его с мужем сестры. Сперва-то они были очень дружны, во всяком случае катались чуть ли не каждый день на его автомобиле. Зять работал на стройке ГРЭС и ездил на исполинском КрАЗе. А когда племянники в школе — и Алпик с ним. Как-то он умолил зятя дать ему руль. Выехали они в степь, Алпик за баранку сел, а зять рядышком встал, на подножке. «Я, — рассказывал потом Алпик, — сразу же поехал, без сучка, как говорится, и задоринки».
Наконец зять говорит:
— Пожалуй, хватит, тормози. — У самого губы дрожат от холода. — Ты что, оглох? Тормози, говорю, едрена мать!
А тот, высунувшись из кабины, кричит в ответ:
— Ты на меня не ори!
— Да кто на тебя орет? Заледенею я на ветру, едрена…
Тут Алпик и нажал на тормозную педаль, да так, что зять резко повалился на крыло, а потом и наземь упал. Зять поднялся, порскает от злого смеха, обметает одежду, и, конечно, матюки летят… Да ведь, понятное дело, тут и покричать не грех, Алпик должен был оценить положение. Но он, побледнев, свое:
— А ты не ори! На меня никто еще не орал. И если ты…
Тут зять перепугался даже:
— Ты что, в самом деле, как с цепи сорвался? Ну, матюкнул — и что же? Тебя бы так, тоже бы, небось, орал.
А тот опять:
— Ты не ори! И катись со своей машиной, пока я тебе…
Зять только глаза вытаращил, молча влез в кабину и уехал без оглядки. Алпик пешком возвращался из степи. И тут он, промерзнув сам, должен был бы понять, каково пришлось зятю, а дома взял бы да извинился. Но он бы скорей умер, чем извинился перед зятем. Вот с тех пор между ними словно кошка пробежала. И уж, конечно, Алпик больше не садился в его машину.
А вскоре Алпик поступил учиться на курсы шоферов. Ну не странно ли все это? Ведь чистое мальчишество — пойти на курсы, чтобы что-то там доказать своему зятю. Конечно, были у него и другие мотивы, но дело-то в том, что сам он не стал бы никого разубеждать относительно такой дурацкой причины. Именно в эти год-два он пережил удивительный по продолжительности и страстности восторг, удовлетворение, любовь к автомобилю. Однажды, разговаривая с корреспондентом, он сказал, что всем хорошим в себе обязан учителю Лазарю Борисовичу. Было ли это запоздалым признанием своей неправоты или — боюсь даже подумать — тонкий укол обиженного юноши? Или, может быть, опять он хорохорился и хотел внушить другим, что все у него в порядке: он, мол, нашел свое призвание, счастлив и не забывает добрых наставников?
Так вот, после курсов он ездил на огромном ЗИЛе с двумя прицепами, возил грузы на стройку. За каждый рейс он перевозил двенадцать с половиной тонн; эти сведения я вычитал в заметке об Алпике и привожу их только для того, чтобы сказать, что Алпик обходился без грузчиков, в то время как другие шоферы ездили с грузчиками, и те лопатами сгружали «инертные материалы» (согласно все тон же газетной заметке). Он установил в кабине гидроподъемник, переоборудовал бортовые прицепы, и получились самоопрокидывающиеся кузова. Позднее и другие шоферы сделали так же, и Алпика называли рационализатором, передовиком и прочее в том же духе.
Ну, все как будто шло хорошо, а он вдруг оставил работу и уехал в областной центр и пропадал там год или два. По слухам, работал он рекламистом, культмассовиком в городском парке, электриком. Все эти профессии он перебрал и в других местах, потому что за десять лет после окончания школы он много раз уезжал и возвращался в городок. Его отношения с зятем, испорченные в тот злосчастный день, ухудшались с каждым его возвращением в дом сестры. Они были чужие люди. Зять (сестра, впрочем, тоже) упивался благополучием, пришедшим на смену вчерашнему нелегкому житью-бытью. А воспитывал он своих детей нравоучительными уроками такого толка: