Родня
Шрифт:
На скамейке у ворот сидели соседи, тетя Биби с мужем, и муж ее, здороваясь с ним, приподнялся с лавочки:
— Здравствуй, сынок. Читали в газете…
Он поспешно прошел мимо соседей, от калитки бегом пробежал до крыльца и там остановился, приложив ладони к горячим щекам. Дома Венерка сидела на кровати, прикачивая на коленях своего мальчонку, и читала газету. Когда он вошел, она отложила газету и глянула на брата удивленно. Лицо у него пылало, он торопливо направился во вторую комнату, но мимоходом заглянул в газету и увидел, что его заметка толсто отчеркнута карандашом.
Сперва он лежал
— Ты Катю ждешь?
— Катю, — ответил он.
— Она не была в школе.
Было уже поздно, но он пошел к ней. Акации в палисаднике были обсыпаны светом из окон, В ее оконце он бросил камешек и, не задерживаясь, прошел к калитке. Он улыбнулся про себя, когда они одновременно ступили на порожек калитки.
Смеясь, охватывая себя руками, она сказала:
— Ты бы еще позже явился! Ну, как у тебя дела?
Ему показалось странным, что так она спрашивает, будто они целую вечность не виделись. Словно пытаясь ее понять, он спросил:
— А у тебя?
Она опять засмеялась:
— Что у меня… Ведь я уезжаю.
— Куда? — спросил он. — Сейчас?
— Почему сейчас? Может, послезавтра. Ты Лильку знаешь?
— Не знаю, — сказал он.
— Знаешь, Лильку-то!
— А-а, — сказал он.
— Вот. Она едет в Челябинск. И я с ней.
— Ты мне ничего не говорила.
— Поедем, — сказала она, — поедем! Ну что нам здесь?
— Белебей — столица лаптей, — проговорил он как бы про себя.
— Что ты? О чем?
Он, усмехнувшись, ответил:
— Да вспомнил… ерунда вообще-то.
А что вспомнил, то не было ерундой. Приятный озноб страха и восторга пронизал его, как в тот день, когда Самат сказал ему про поездку в Белебей. Он встряхнулся, отступил от нее и сказал, как бы напрашиваясь на ссору:
— А я не поеду, потому и не поеду, что мне ты ничего не говорила…
— Только поэтому? Только поэтому! Так вот, я скажу… прости меня, я дура, что раньше не сказала. Ты простишь, правда? И мы поедем…
Он молчал. На кого он оставит стареющую мать, глупую бездельную Венерку с маленьким ребенком, брата-школьника. Каково им придется без его помощи? Но об этих причинах ему не хотелось говорить Кате, такой возбужденной, веселой.
— Видишь ли, — сказал он глухо, — видишь ли… в общем, ты поезжай. Я, конечно, тоже приеду, — поспешно добавил он. — Только не сейчас… когда-нибудь.
— Когда?
— Не знаю, — ответил он искренно.
После ее отъезда он ходил унылый, отрешенный и чувствовал себя не то чтобы обделенным, а так, будто в любую минуту ему прикажут торчать у ворот в ожидании жениховских дружков, или выставят из автобуса, или погонятся за ним, как однажды гнались базарники.
На автобусной остановке толпились люди. «Даже скамеек не могут поставить», — подумал он мельком. Потом он прошел дальше и вернулся, опять подумав: «Чего стоит поставить скамейки?» И вдруг помчался домой и сел писать заметку в газету.
Через неделю он
Он тосковал и надеялся, что, может быть, Катя все-таки вернется. Он боялся думать о том, что сам поедет вслед за ней: не скоро он соберется, ох, не скоро!
Дурное настроение немного отступило, когда однажды в кинопрокате он посмотрел фильм с Лолитой Торрес. Пока на экраны города картину не выпускали, и он ходил по улицам полный звонких песен актрисы, томился, что не может передать встречным людям даже малой доли того, что увидел сам. Тут он вспомнил о газете и написал, что скоро выходит замечательный фильм, в котором играет и поет артистка Лолита Торрес; писал, напевая потихоньку запомнившиеся мелодии, и заметка получилась очень хорошая. Ее напечатали моментально. Первым обласкал его директор кинопроката Капустин:
— Мы расписывали афиши и ставили на людных перекрестках. Но газета!.. — И сгреб кучу старых журналов и отдал их Дамиру, сказав, что в журналах, может быть, он почерпнет кое-что для будущих заметок.
А как-то Дамира вызвали в редакцию.
— У вас, кажется, способности, — сказал редактор. — Есть вакансия. Как вы смотрите…
— Из кино я не уйду. Вы уж извините.
Редактор очень удивился и стал звать еще горячее. Но тем непреклонней он отвечал:
— Нет, я не собираюсь. Вот, может, у вас фотоаппарат есть? — Он почувствовал, как покраснели у него уши.
— Да, — просто, как будто речь шла о пустяке, сказал редактор. — У нас есть фотоаппарат. Правда, нет должности фотокора. Да вот!.. — Он стремительно встал и, открыв шкаф, вынул из него фотоаппарат. — Берите. У нас и цинкографии-то нет, снимки в Челябинск посылаем…
Но он уже плохо понимал, что говорит редактор.
В руках у него был фотоаппарат! Им можно было снимать все, все: вон ту красивую девчонку с распущенными на ветру волосами, Мишку-цыгана на пылком рысаке, его живописных племяшей, омут в яркий полдень, когда тени от скал резкими кусками ложатся на темную поверхность воды!..
Однажды, гуляя в городском саду, он заметил, что навстречу ему шагает Реформатский, долголетний директор городского сада и по совместительству — музея.
— Здравствуйте, — первым заговорил он, останавливаясь. — Хочу обратиться к вам с предложением. Видите ли, наше с вами обиталище — идиотическое местечко. Жаль, наши предшественники не позаботились запечатлеть этакий анахронизм для будущих поколений. Однако еще не поздно. — Он рассмеялся. — Мы запечатлеем осколки седой древности и оставим на обозрение потомкам. Опереточный Мишка-цыган. Старик Фасхи с фанерными чемоданами. Заносчивые торговцы кизяком. Или… — Он показал, и Дамир, проследив за его рукой, увидел сквозь решетки ограды тощую, унылую фигурку возле лабаза. Эта фигурка напомнила ему карманника Робу, которого он знал когда-то. — Но вы сами располагайте вашим воображением, — продолжал Реформатский. — Пугачевская пещера над омутом, собор на берегу… прелестная горожанка татарского типа на фоне достопримечательностей, а?