Родня
Шрифт:
Мальчуган устроился на покрытом гобеленом сундуке; поддернув короткие штанишки, принялся оглядываться и хлопать роскошными ресницами. Девушка присела рядом, оправила на коленках подол прозрачного платья. Старуха устало опустилась в качалку, заправила кальян, задымила. Пожилой мужчина смахнул широкой ладонью со стола годовалую пыль; пододвинул дубовый табурет; выудил откуда-то мешочек с лотошными принадлежностями.
— Мы с Аидой ставим на двух пропоиц, что повстречались мне давеча у
— Я на тетеньку из автобуса. Недельку не доходила, бедняжка — схватки начались, — молвил Родька и, не вдаваясь в подробности, поспешно пояснил: — Духота в общественном транспорте; тряска — дяденьки-начальники за дорогами совсем не смотрят. Вот она и того…
Любочка пожала плечиками:
— Тогда и я поставлю на последнюю пару. Николай с Елизаветой…
Игра началась. В мешке шерудил ладошкой и звонко выкрикивал цифири шустрый малец. Остальные сосредоточенно выискивали таковые на карточках толстого пожелтевшего картона; довольно цокая языками, накрывали монетками или же, вздыхая, украдкой косили на продвиженье к цели соседа…
— Барабанные палочки! — доложил Родька.
— Есть такие, — улыбнулся Кондратич.
Старушка тоже зашевелила бледной морщинистой рукой — клеточки на ее картах исправно исчезали едва ли не после каждого выкрика.
— Дед! — ставя на стол очередной бочонок, пискнул щекастый карапуз.
Мужчина хмыкнул:
— Квартирка.
Подперев подбородок ладошкой, Люба угрюмо промолчала — партия складывалась не в пользу молодого поколения.
— А у нас уж две фатерки, — между тем вторила Болеславу Аида, закрывая монеткой «девяносто». — И сколько ж деду лет?
— Шестьдесят шесть!
— Стало быть, конец игре. Наша таперича взяла, — откинулась она на спинку кресла и исчезла в густом облаке табачного дыма.
— Проигра-али, — разочарованно протянул Родька, бросая опустевший мешок на стол. — Конечно, хотелось спасти тех пропоиц, которых я и в глаза не видал. Но мне теперь так жалко ту тетеньку! И еще не родившегося малыша…
Он шмыгнул носом и растерянно посмотрел на девушку. Та сидела опустивши голову; взгляд отрешенно буравил длинную карточку с незакрытыми черными цифрами. Должно быть, и она сожалела о двух обреченных людях, едва успевших найти друг дуга…
Недовольный водила угрюмо молчал, но просьбу представителя власти выполнял исправно — серебристая «десятка» лихо лавировала в попутном потоке, частенько пересекала сплошные белые линии и мчала по встречной полосе так, что у пассажиров захватывало дух. Справа сидел сам представитель в мундире капитана, позади — успокаивала метавшуюся в схватках роженицу Елизавета. Пару раз машину пытались тормознуть постовые гаишники, да завидев знакомую форму, отмахивались жезлами: проезжай…
Головоломный слалом закончился неожиданно. Миновав Большой Сампсониевский, «десятка»
«Господи!.. Никогда не доводилось так быстро ездить по городу. Кажется, вот-вот и звуковой барьер останется позади! Число Маха, мать его!.. Господи, еще немного — за мостом больница…» — успел подумать милицейский и внезапно заметил летевшую навстречу черную представительскую иномарку с синей мигалкой.
Хозяин авто пытался избежать столкновения — матерясь, ворочал рулем, тормозил…
Удар пришелся в левый борт. «Десятка» пошла юзом, дважды перевернулась, налетела днищем на хлипкое мостовое ограждение. Крепко приложившись головой о приборную панель, капитан увидал сквозь разбитое лобовое стекло мелкую рябь Невы и… пожалел, что не встретил Лизу хотя бы годком раньше.
— Нонсенс, — вылетело мудреное словцо из сизого тумана.
Трое гостей изумленно посмотрели на хозяйку дачи.
— Вот ты, к примеру, Родька, — подалась она чуть ближе к столу, — всем ли дозволяешь родиться на свет белый?
— Нет, Аида, — сгреб тот ручонкой в мешок бочонки со своих карт. — Коли не вижу в женщине хорошей матери и будущего для младенца — не прихожу; к другим иду. Хотя… иногда ошибаюсь.
— А ты, Любушка?
— Не каждый достоин настоящей любви. Одни жестоко обманываются, принимая за глубокое чувство верность, уважение, симпатию, привязанность… Другие всю жизнь томятся в напрасном ожидании. А кого-то ждет скорое разочарование — и я небезгрешна…
Старуха почавкала тонкими губами, затянулась, выпустила в сторону струйку дыма. Дотянувшись до песочных часов, тряхнула их хорошенько, пригляделась…
Заправив седой локон под черный платок, вздохнула:
— Скольких мы с Болеславушкой от мук избавляем, дарим покой, блаженство… А все одно страшнее нас врагов для людей не сыщешь! Вы даете начало всем земным страданьям, а погляди ж — завсегда и всюду вас зовут, привечают!..
— Странный народец, — согласно кивал Кондратич, — странный. Однако ж не нами так придумано.
— Странный. Токмо и мы не семи пядей во лбу. Вот ежли б маху пореже давать, а то и вовсе не ошибаться — глядишь, и нам бы обчее понимание сыскалось…
Покачиваясь на разрушенном парапете, «десятка» словно решала: упасть в реку сразу или дождаться порыва свежего ветерка. Но покуда вызревало решенье, сзади навалился один подоспевший мужик, следом запрыгнул на багажник второй. Третий водила уж ловко уцепил за дужку трос и торопился обратно к КамАЗу…
Со лба на лицо стекала струйка крови, а капитан боялся пошевелиться — поднять руку, утереть липкую бровь. Лишь когда изуродованную машину что-то дернуло и оттащило от края моста, а за спиною послышался крик младенца, он осмелился обернуться.