«Родного неба милый свет...»
Шрифт:
— Будем друзьями, — сказал он те же слова, что и при встрече…
О многом они говорили. Идя домой, Жуковский вспомнил, что Андрей похвалил «Оберона»: он сказал, что «Оберон» и другие поэмы Виланда делают душу благороднее, чище, изящнее, способнее к чувствованию поэзии не только в стихах, но и во всем, что есть поэтического в жизни. И затем Андрей спросил — словно самого себя:
«И если это смешать с тем, что может внушить Шиллер, что бы вышло?»
«Вышла бы поэзия, которая потрясала бы сердца подобно буре!» — ответил он сам себе.
Это были мысли о различных степенях чувства. Чем сильнее чувство, говорил Андрей, тем
Скоро Жуковскому стало казаться, что он и жить не может без Андрея. В пансионе он постоянно расспрашивал о нем Александра, который боготворил своего брата. В воскресенье Жуковский просыпался с мыслью, что вот он сейчас побежит на Моховую к Тургеневым… И если не заставал Андрея дома, то мрачнел, вяло беседовал с Александром и прислушивался — не идет ли кто… Андрей теперь читал и поправлял все, что ни сочинял или переводил Жуковский, и даже стал выбирать ему сочинения для перевода.
< image l:href="#"/>Раза два встретил Жуковский у Тургеневых Алексея Мерзлякова, университетского товарища Андрея: Мерзляков давал уроки русского языка и древней классической литературы восьмилетнему Николаю Тургеневу. Мерзлякову было девятнадцать лет, он уже был бакалавр, знал древнегреческий и латынь, французский, немецкий и итальянский языки, писал стихи и некоторые сочинения свои напечатал, но и для него главным авторитетом в литературных вопросах был Андрей Тургенев.
…Быстро шли пансионские годы. Трижды были весенние экзамены и трижды «публичные акты» — экзамены при стечении гостей. В большом пансионском зале появлялись преподаватели пансиона, надзиратели, профессора университета; важные персоны — директор университета и пансиона Иван Петрович Тургенев, кураторы университета — Михаил Матвеевич Херасков, знаменитый поэт, «староста российской литературы», как его называли, и Павел Иванович Голенищев-Кутузов, тоже поэт. Они рассаживались за длинным зеленым столом под портретами прежних кураторов университета — И. И. Шувалова и И. И. Мелиссино.
Среди гостей были знатнейшие московские дворяне, для которых пансионский акт был вроде занимательного спектакля. Ученики были тщательно одеты, причесаны и бледны от волнения. Родители и родственники пансионеров, сидевшие в зале, тоже волновались. Надзиратели и дядьки бегали по коридорам, высматривая, все ли в порядке. К подъезду, выходящему в Долгоруковский переулок, подкатывали кареты.
На акте 19 декабря 1797 года Жуковский впервые
— Ах! Время, время почувствовать, что просвещение без чистой нравственности и утончение ума без исправления сердца есть злейшая язва, истребляющая благоденствие не одних семейств, но и целых наций!
Речь была не только торжественной, но и — в духе времени — чувствительной.
Оркестр, составленный из воспитанников, исполнил маленькую итальянскую симфонию. Потом ученики произносили речи на заранее заданные темы. После этого преподаватель Захар Аникеевич Горюшкин устроил настоящий театр — «судебное действо», то есть экзамен по классу практического российского законоискусства, разыгранный учениками в драматическом виде: один из них истец, другой ответчик, те — свидетели, другие — писцы, протоколисты… Затем хор воспитанников пропел гимн, сочиненный Баккаревичем. Гостям показывали рисунки и картины, сделанные учениками и основательно поправленные учителями рисования. Потом воспитанники фехтовали, танцевали, декламировали стихи собственного сочинения — на темы, заданные Антонским.
Александр Чемезов прочитал стихотворение «К счастливой юности». Василий Жуковский — оду «Благоденствие России, устрояемое великим ее самодержцем Павлом Первым». Читал он от большого смущения невнятно и награжден был равнодушными хлопками. Херасков делал вид, что слушает, но все его силы уходили на борьбу со старческой дремотой.
Экзамен кончился раздачей наград. Александр Чемезов получил из рук Хераскова золотую медаль и флейту; Аким Нахимов — золотую медаль и одобрительный лист; Сергей Костомаров, Константин Кириченко-Остромов и Василий Жуковский — по серебряной медали с одобрительным листом и по книге.
На акте в декабре следующего года Жуковский декламировал стихотворение «Добродетель». Ободренный тишиной, стоящей в зале, Жуковский возвысил голос:
Иной гордыни чтит законы.Идет неправды по стезям;Иной коварству зиждет троныИ дышит лестию к царям;Иной за славою стремится;Тот злата алчностью томится,Тот ратует с врагом своим…И, обратившись к товарищам-пансионерам:
Стремитесь мудрых по стезям!На этом же акте Жуковский произнес речь, темой которой тоже была «добродетель» — в смысле добрых дел. В этой речи Жуковский рассказал об Иване Владимировиче Лопухине — друге Н. И. Новикова и И. П. Тургенева. Лопухин ежедневно посещал самые бедные уголки Москвы, где его уже знали, — большую часть своих средств он раздавал там несчастным и голодным. Среди публики послышался шепот некоторого изумления, когда Жуковский, продолжая речь, воскликнул: «Пускай напыщенный богач ступает по златошвейным коврам персидским; пускай стены чертогов его сияют в злате: злато сие, многоценные исткания сии — они помрачены вздохом угнетенного, кровию измученного раба… Нет: с чистым сердцем, с тихою совестью, предпочту я тенистый лес мраморному дворцу, где всякий камень, представляющийся глазам моим, возмутит мою душу».