Родина
Шрифт:
— Я согласился, милые мои, согласился без всяких там уговоров! — повторял Челищев, возбужденно потирая руки. — Это лучше, чем торчать в ремонтном цехе.
Громко прихлебывая чай, Челищев говорил все с той же энергией:
— Я верил и верю, Сонечка, что справедливость по отношению ко мне восстановится. Пусть я сейчас только начальник цеха, пусть я спустился на ступеньку ниже — я согласен, согласен… Пройдет некоторое время, и я опять буду главным инженером завода! Минуточку, Сонечка, минуточку… Я не собираюсь скидывать со счетов Артема Сбоева, нынешнего
— А как парторг Пластунов? Как он к тебе относится? — осторожно спросила Любовь Андреевна.
— Пластунов?
Челищев пожал плечами и с задумчиво-недовольным видом взъерошил поредевшие седые волосы:
— Гм… Пластунов… Видишь ли, трудно его понять.
— Трудно понять? — резко сказала Соня. — Дмитрий Никитич искренний и прямой человек!
— Не спорю, не спорю! — торопливо согласился Челищев. — Возможно, что все вы, молодые, знаете его лучше, возможно.
— Знаю совершенно точно! — еще настойчивее продолжала Соня. — Он помогал нашей бригаде и на Лесогорском заводе, и здесь… А его помощь, идейная и организационная, в нашей комсомольской работе!..
— Ну ладно, не спорьте, — вмешалась Любовь Андреевна.
Губы ее задрожали, из глаз брызнули слезы. Соне стало жаль ее.
— Ну как ты быстро, мамочка, расстраиваешься… Вот уж и слезы… — говорила Соня, обнимая мать и осторожно, любовно вытирая ее мокрые щеки.
— Я такая слабая стала… — виновато пробормотала Любовь Андреевна. — Когда ты так резко говоришь, Сонечка, я начинаю вспоминать, какая ты была маленькая, — такая ласковая, тихая…
— Мама, ты забываешь, что у меня, взрослого человека, есть свои убеждения, свое отношение к людям, и что я считаю правильным, то я отстаиваю.
Разговор перешел на домашние темы.
— Я сегодня лягу пораньше: завтра у нас воскресный утренник на стройке, — сказала Соня, вставая из-за стола.
— Утренник! До войны так говорили о дневных спектаклях в театре, — вздохнула Любовь Андреевна. — Иди, иди спать, дочка.
Вернувшись в воскресенье домой со стройки, Соня решила отдохнуть, почитать. Нади дома не было, с компанией «верхних жильцов» она ушла в кино.
В доме было тихо, только няня осторожно шаркала вялеными шлепанцами в коридоре да пощелкивали дрова в печке. Накрывшись шалью, Соня лежала на своей кровати и читала.
Дверь в столовую была открыта, и слышно было, как отец вслух, негромко читал матери военный обзор из газеты.
— Я говорю тебе — так будет! — вдруг громко прозвучал голос отца.
Соня вздрогнула и открыла глаза: «Я, кажется, хорошо вздремнула!»
— Так и будет, — словно сердясь на кого-то, повторил отец, продолжая уже начатый разговор. —
— Но что же ты можешь сейчас сделать, Евгений? Ведь он главный инженер, у него власти больше, чем у тебя.
«Зачем он это говорит? — недоуменно подумала Соня. — Еще неизвестно, как сложатся его отношения с Артемом Иванычем, а папа уже подозревает его в чем-то, и это несправедливо по отношению к Артему».
Соне так и хотелось крикнуть эти слова отцу, но разговор в столовой прервался.
— Опять мой наперсток закатился, — огорченно вздохнула Любовь Андреевна. — Поищи, Евгений.
— Поищу, Любочка.
Слышно было, как отец шарил под столом.
— На, вот тебе твой наперсток! У тебя теперь как шить, так и наперсток терять, — твои бедные ручки так похудели. Ты что смеешься, Любочка?
— Я вспомнила, Женя: когда ты был женихом, ты любил напевать: «Дай мне ручку, каждый пальчик, — я их все перецелую».
— А я их и сейчас перецелую, моя родная…
«Нет, они у меня все-таки ужасно трогательные», — улыбаясь, подумала Соня, и усталая дрема опять овладела ею.
В механическом цехе ярко горело электричество, но было холодно, как на улице. Пар от дыхания многих людей клубился беловатыми облачками. В обширные проемы между краем недостроенной стены и высокой крышей глядело декабрьское небо с медно-розовыми полосами угасающего дня. Со всех концов большого заводского зала слышались стуки, звоны, скрежет и жесткий визг металла. Вверху, на переносных площадках, гулко переговаривались монтажники, собирающие подъемный кран.
Евгений Александрович, покашливая в шерстяной шарф, обвязанный вокруг шеи, расхаживал по цеху от одной бригады монтажников к другой. Когда Артем Сбоев вошел в цех, Челищев как раз остановился недалеко от места, где бригада Игоря Чувилева собирала один из сверлильных станков.
Артем приближался к Челищеву, с которым до сих пор близко не был знаком. Он считал закономерным, что старого, опытного инженера перевели на руководящую работу, а в будущем, когда Сбоев уедет отсюда, Челищев, наверное, вновь будет главным инженером. Кроме того, это был отец Сони, которую на Лесогорском заводе все уважали и любили. Артем решил держаться с Челищевым как младший со старшим и ни в какой степени не подчеркивать того, что Евгений Александрович, начальник цеха, подчинен ему, главному инженеру.
После краткого и точного отчета Челищева о цеховых делах, который Артем тут же одобрил про себя, Сбоев спросил шутливо-приветливым тоном:
— На что это вы так загляделись, Евгений Александрыч?
— Почему в этой бригаде, как и в некоторых других, слишком много людей? — спросил Евгений Александрович, пряча в шарф сизый от холода подбородок. — Не кажется ли вам, Артем Иваныч, что при нашей нехватке людей комплектовать бригаду таким количеством рабочих слишком щедро?