Родина
Шрифт:
— Повинуюсь приказу! — пошутил Пластунов, сел на лавку, прижался плечом к стене и с наслаждением принялся курить, рассеивая рукой сизые колечки дыма.
Он курил и щурился, порой совсем закрывая глаза. Уголки его рта опустились, на веках, на бритых щеках выступила желтизна, на лбу резко собрались морщины.
«Он никогда себя не жалеет, — подумала Соня. Вспомнив опять, как нетерпеливо ожидают ее дома, Соня пожалела Пластунова: — Бедный! А его ждать некому!»
Собственная жизнь показалась ей даже незаслуженно богатой и полной радостей впереди, особенно в сравнении с лишениями, которые пережили ее родители.
Соне
Поезд пошел быстрее. Соня, торопясь, сложила про себя уже целую речь благодарности, ласки и бесконечного уважения к Дмитрию Никитичу. Но что-то мешало ей произнести хотя бы одно слово. Пластунов, покурив и приободрившись, не спеша выколачивал свою трубочку. Его лицо выражало раздумье, в котором Соне почудился какой-то холодок. Выглянув в окно, она слегка вскрикнула, а потом нежно и робко обратилась к Пластунову:
— Дмитрий Никитич, кончен путь! Уже подъезжаем!
На кленовском вокзале, от которого осталась только каменная коробка, все приехавшие разделились. Парторг Пластунов, Артем Сбоев и Иван Степанович Лосев отправились с полковником Соколовым, который обещал разместить их, а вместе с Соней пошли Игорь Чувилев, Игорь Семенов, Анатолий Сунцов, Сережа, Юля и Ольга Петровна.
После того как путешественники, таща на себе узлы и чемоданы, уже больше часа шагали среди развалин, Юля робко спросила:
— Далеко ли еще, Сонечка?
— Уже должны бы дойти… — отвечала Соня, растерянно оглядываясь на страшные и неузнаваемые места.
Повсюду торчали печные столбы, закопченные обломки стен, кирпичные коробки без крыш зияли проломами окон и дверей.
— Здесь должна быть Республиканская улица, а от нее до нашего дома рукой подать, — оторопело размышляла Соня.
— Да мы же на Республиканскую и вышли! — воскликнул Игорь Чувилев. — Вон кусок лестницы в детскую библиотеку и решетка та самая… Ну конечно, это Республиканская!
Ольга Петровна вдруг вскрикнула:
— Смотрите, какой славный голубой домик! Прямо глазам не верится!
— Это и есть наш дом, — тоже будто не веря себе, сказала Соня.
Разрушенная Республиканская улица обрывалась на широком шоссе. Улицы, выходящие на шоссе, кое-где поднимались на невысокие горушки, и оттуда видны были одноэтажные и двухэтажные фасады деревянных и каменных домов; дворики еще зеленели полянками, а в садиках золотились уже облетевшие березы, багровели клены. Среди всех этих крыш, деревьев и двориков особняком на бугре возвышался трехоконный голубой домик с мезонином и открытой верандой. Голубые стены, как кусочки неба, светились сквозь поредевшую листву берез и красноватые звезды кленов, а в стеклах окон трепетно плавились рыжие отсветы неяркого заката.
Соня, все еще не веря глазам, глядела на дом, где родилась, и радость возвращающегося счастья все шире и горячее разливалась в ее груди. Чувствуя себя богатой и безгранично сильной, Соня крепко обняла Юлю и Ольгу Петровну.
— Милые мои, дорогие!.. Нам всем будет хорошо в нашем доме!..
Соня отворила садовую калитку. Дорожка, посыпанная песком и обсаженная акациями, покосившееся крылечко
— Кто там? — спросил за дверью знакомый голос.
— Мамочка! — воскликнула Соня. — Это я, я!..
И, бросившись вперед, Соня упала в объятия матери.
Соня целовала залитое слезами лицо матери и сама плакала, дрожа и смеясь. Родная, материнская близость, которой она два года была лишена, теперь окутывала ее своим теплом и любовью.
— Сонечка… Сонечка… — шептала мать, прижимая к себе Соню.
— А меня ты не замечаешь? — раздался над ухом Сони знакомый смех.
— Надя!.. Сестренка!.. — и Соня перешла в объятия младшей сестры.
— Ой, ты совсем взрослая стала, Сонька!
— А ты все такая же… Надя… са-мая наша маленькая… помнишь, мамочка?
— Сонюшка!.. — прошелестел старческий шепоток.
— Нянечка! — и Соня бросилась на шею маленькой старушке, повязанной черным в белых крапинках платком.
— Пташечка ты моя дорогая! — шептала няня и дрожащей рукой гладила Сонино лицо, волосы, плечи.
— Нянечка, мама!.. А где же папа? — испуганно вспомнила Соня.
— Папа скоро придет. Он все время на заводской площадке, — ответила мать. — Там все еще расчищают, и папа…
— Он бригадиром по расчистке заделался, Сонечка! — довольно усмехнулась няня. — Как придет домой, целый час от грязи и пыли отмываться надо!
— Ой, что же это я? — опомнилась Соня и, обнимая друзей, торопливо представляла их матери, сестре, няне.
— Наши-то кленовские ребятки как выросли, батюшки мои! — изумлялась няня.
А потом, обратившись к Шаниным и Игорю Семенову, приветливо извинилась:
— Уж вы, милые, не серчайте, что забыли о вас маленько… Да что ж мы в передной-то застоялись?
— И я тоже хороша! — звонко рассмеялась Соня, вбежала в столовую и остановилась, осматриваясь, будто попала в незнакомое место.
Большая комната, где семья Челищевых любила собираться по вечерам, показалась девушке неузнаваемой. Вместо веселых обоев с розовыми букетами по зеленому полю, на стенах бурели грубые пятна недавней плохой побелки. Тюлевых вышитых занавесок на окнах не было, и оконницы, застекленные полосками сборного стекла, голо и бедно смотрели в комнату. На старинном дубовом буфете, работы еще покойного дедушки, искусного любителя резьбы по дереву, не было ни одной дверцы. Ореховый диван с отбитой резьбой на спинке, лишенный подлокотников и передних ножек, такие же искалеченные кресла и овальный стол, исцарапанный чем-то острым, приткнулись по углам, бесполезные и безобразные, с клочьями содранной штофной обивки. Исцарапанный пол без ковров и дорожек, кухонные табуреты вперемежку со стульями вокруг длинного обеденного стола, покрытого до половины старой клеенкой, — все выглядело так, будто в этой комнате прошел ураган. Даже знакомый с детства беккеровский рояль стоял потускневший, с позеленевшими ножками и зеленоватыми пятнами на боковых стенках.